не лицом к нему, а боком. Словно просто хотела присесть на край койки, случайно оказавшийся под ней. Её правая ягодица коснулась сначала его бедра, затем скользнула ниже, пока не нашла то, что искала – толстый, намазанный кремом ствол его члена.
«Ой, – фальшиво удивилась она, – тут что-то есть... мешает маме присесть...»
Она приподнялась на секунду, навела рукой, словно поправляя невидимую складку на простыне. А затем опустилась точно на него. Но не сверху. Она села сбоку, так, что его член оказался зажат между её ягодицами, вдоль межъягодичной складки. Головка упёрлась в плотное, узкое колечко её ануса, уже слегка растянутое и увлажнённое от предыдущих... дальних поездок.
И тогда она отпустила всю свою попку. Опустилась полностью.
Раздался звук. Громкий, влажный, неприличный. Нечто среднее между чавком и сочным чмоком. Звук кожи, смазанной кремом и спермой, плотно обхватывающей иготь, звук воздуха, вытесняемого из узкого пространства. Его член полностью исчез между её мощных, сжатых ягодиц. Головка с силой упёрлась в самую тугую, самую запретную точку, но не проникла внутрь. Она лишь давила, растягивала, требовала.
Марина замерла, сидя на нём боком, как на стуле. Её спина была прямой, профиль гордым, будто она просто смотрела в окно на мелькающие огни. Но всё её тело дрожало от внутреннего напряжения.
«Вот так, малыш, – выдохнула она, и голос её сорвался на низкий, похотливый шёпот – Удобненько. Маме так нравится... просто посидеть на своём сыночке. Тихонько».
Она не двигалась несколько секунд, давая ему прочувствовать всю ситуацию до конца. Он лежал под ней, прижатый её весом, и его член, зажатый в горячей, бархатистой, невероятно тугой ловушке её плоти, пульсировал, как живое сердце. Крем создавал фантастическое, почти нереальное скольжение даже без движения. Он чувствовал каждую складку, каждую неровность её кожи, жар, исходящий из самой глубины. А её анус, это крошечное, судорожно сжимающееся колечко, давило на его головку, обещая невыразимые, запретные наслаждения.
«Ну что, чувствуешь, сынок? – начала она, медленно, нараспев, как будто рассказывая сказку. – Как мамина попка... тугенькая... узенькая...» Она слегка, едва заметно, сжала ягодичные мышцы. Мягкая плоть обхватила его ствол с невероятной силой, создавая волну сдавливающего, горячего удовольствия. «Она же тебя сосёт... вот так... держит твой хуй, как родненький... не отпускает».
Она не врала. Ощущение было именно таким – его член был зажат, обхвачен, засосан плотной, упругой плотью. И он, и она были покрыты скользкой смесью, которая при каждом микродвижении издавала тихий, похабный звук.
И тогда она пошевелилась. Не вставая, не меняя позы «сидя боком». Она лишь слегка подвинула бёдра вперёд, а затем назад. Это было не движение вверх-вниз, а скорее... потягивание. Его член, скользя по смазанной межъягодичной щели, проехал несколько сантиметров. Головка с силой протёрлась по её анусу, растягивая его.
Чавк.
Звук был громче, сочнее. Влажный, откровенный звук трения кожи о кожу, усиленный кремом и спермой.
«Ох... – она прикрыла глаза, наслаждаясь – Слышишь, Егорушка? Как чавкает... Как твоя сперма, крем и мамина попка дружат... разговаривают...»
Она повторила движение. Теперь уже сознательно, с большей амплитудой. Сдвинула бёдра вперёд, так что его член выскользнул почти полностью, только головка оставалась прижатой к её узенькому, нежному анусу. А затем медленно, с непередаваемым чувственным нажимом, вернулась назад, впуская его обратно в тугой, горячий туннель между своих ягодиц.
Чмок. Шлёп. Чавк.
Звуковая палитра стала богаче. Каждое движение рождало новый, неприличный звук, который в тишине ночного купе казался оглушительным.
«Мама... – выдавил из себя Егор, его пальцы впились в матрас – Так... так хорошо...»
«Конечно, хорошо, малыш, – она ухмыльнулась, начиная уже ритмично двигаться, но всё так же медленно, словно в замедленной съёмке
Разговор с мастурбирующей девчонкой