– Это же мамина попка. Самая лучшая попка на свете для твоего хуя. Она его любит... чувствуешь, как она его любит?»
Его член был центром вселенной, точкой, где сходились невыносимое давление, фрикционное тепло и влажные, чавкающие звуки, сопровождающие каждый её проход.
«Мамина дырочка... – шептала она, и одна её рука потянулась назад, под себя, чтобы нащупать его яйца, перекатывающиеся в мошонке, как два тяжёлых, переполненных шара. – Она же тебя знает... помнит... с каждой поездкой она становится для тебя роднее... тугой, но родной...»
Она ускорилась. Теперь это были уже не потягивания, а короткие, резкие толчки бёдрами назад, чтобы принять его глубже, и плавные движения вперёд, чтобы почувствовать, как он выскальзывает. Амплитуда была небольшой, но каждый миллиметр пути был наполнен таким концентрированным ощущением, что Егору казалось, будто его мозг вот-вот перегреется. Её ягодицы хлопали по его лобку и бёдрам с мягкими, влажными звуками. Межъягодичная щель превратилась в рот, жадный, горячий, сжимающийся на каждом обратном ходе.
«Да... вот так... – бормотала она, уже почти теряя контроль над речью. – Мой мальчик... мой большой... дави на мамину попку... сильнее... Она хочет... хочет твоего толстого хуя...»
Она вдруг изменила тактику. Перестала двигаться вперёд-назад. Вместо этого она начала делать круговые движения бёдрами, сидя на нём. Медленно, описывая окружность. Его член, зажатый внутри, скручивался, терся обо все стенки её плоти под разными углами. Головка давила на её анус то с одной, то с другой стороны, растягивая его почти до предела проникновения, но так и не переступая эту черту. Это было пыткой. Сладостной, изощрённой пыткой.
«Ах! – она вскрикнула, когда он, не выдержав, сам подал бёдрами навстречу её движению, сильнее вдавливаясь в неё. – Вот... вот так, сынок! Дай маме! Покажи, какой ты сильный!»
Он закричал, и его тело напряглось, как тетива лука. Марина почувствовала это. И начала трястижопой.
Это не было движением в каком-то одном направлении. Это была мелкая, невероятно быстрая вибрация всеми мышцами ягодиц. Они дрожали, хлопали, бились о него со скоростью пулемётной очереди. Звук превратился в сплошное, булькающее, хлюпающее месиво. Чмок-чмок-чмок-чавк-шлёп-чмок! Его член буквально взбивался этой тряской, терялся в этом месиве плоти, крема и спермы. Каждое нервное окончание взвыло от перегрузки.
«Кончай! – зарычала она, и в её голосе не осталось ничего материнского, только первобытная, хищная жажда. – Кончай, сынок! Всю свою сперму! Всю свою силу! На мамину попку! Залей ее!»
Она тряслась, как в лихорадке, её тело изгибалось, спина выгибалась. И эта тряска, этот хаотичный, животный танец её ягодиц на его члене, стал спусковым крючком.
Егор увидел вспышку белого света за веками. Оргазм накатил не волной, а целым цунами, сокрушительным, выворачивающим наизнанку. Это не было извержением – это был взрыв. Его яички, эти два переполненных резервуара, сжались в один спазматический удар и выбросили наружу всё, что в них копилось с первого раза, и даже больше.
Он почувствовал, как горячие, густые струи бьют из него, но не в пустоту. Они били прямо в плотную ловушку её ягодиц, в скользкую щель, заливая её, смешиваясь с кремом, создавая новую, ещё более липкую и горячую субстанцию. Конвульсивные толчки его бёдер совпадали с пульсацией члена, выплёскивающего заряд за зарядом.
Марина чувствовала каждый выброс. Они били в неё, как из шланга под давлением, обжигающе горячие, обильные. Она продолжала трястись, выжимая из него последние капли, её мышцы сжимались и разжимались в бешеном ритме, массируя его ствол и выгоняя из него всё до конца. Звуки стали не просто влажными, а хлюпающими. Его сперма, их совместная влага и крем превратили пространство между её ягодицами в
Мой первый гомосексуальный опыт.