замерла, ожидая укуса, но язык скользнул по спине, грубый, шипастый, посылая разряды. "О боже, нет.. . но живое, " – тело выгнулось. Он лизнул ниже, язык как наждачка по клитору – оргазм мгновенный, тело сотряслось, влага хлынула, мяуканье смешанное с рычанием. Тигр навалился, вес прижал к земле, лапы обхватили бёдра, когти впились, царапая до крови, запах земли и шерсти заполнил ноздри. Член – огромный, с шипами – толкнулся, растягивая, разрывая острой болью, как нож. Толчки животные, без нежности: мощные, глубокие, шипы цеплялись внутри, жжение и экстаз, тело выгибалось, мышцы дрожали, оргазмы накатывали, сперма обжигающая внутри.
Я больше не контролирую это тело. Оно чужое. Оно живет своей жизнью, и ему плевать, с кем именно а я сейчас сношаюсь. В глазах темнеет, когда он снова двигается во мне. Это отвратительно. Это должен быть мой предел. То, за что меня должно вывернуть наизнанку от омерзения. Но вместо рвотного позыва — сладкий, запретный спазм внизу живота. — Нет, — шепчут мои губы, в то время как бедра сами толкаются назад, насаживаясь глубже. Оргазм приходит как предатель: тихо, подло, со вкусом собственного падения. Я сжимаюсь вокруг этого огромного члена и чувствую, как внутри что-то безвозвратно ломается. Кончить от тигра. Кончить. От животного. Я ненавижу себя за это. И хочу еще. Все краски выцвели. Мир стал серым, плоским, чужим. Эйфорию, которая еще минуту назад грела изнутри, смыло ледяным потоком. Я захлебываюсь в этом холоде, задыхаюсь, тону. Тело — ватное, невесомое, чужое. Упряжь держит, не дает упасть, но я и так уже упала. Я — тряпичная кукла, которую небрежно бросили на полу после игры. Руки болтаются плетьми, голова не держится, шея не слушается. Слезы. Горячие, обжигающие, невыносимые. Они текут сплошным потоком, размывая остатки туши, капают на грудь, на пол, на эту чертову упряжь. Горестное мяукание рвут грудь изнутри — хриплые, страшные, с воем и захлебами. Я слышу этот звук и не верю, что это я. Это сон. Это просто сон. В голове пульсирует, колотится, бьется в истерике мысль: не я. Не может быть мной эта сломанная, воющая, раздавленная женщина на полу. Я — Анна. У меня диплом, у меня карьера, у меня есть достоинство. А у этой твари нет ничего. Только слезы и пустота. Нет.. . нет.. . нет.. . — вырывается хрипом между рыданиями, но отрицание уже не работает. Реальность победила Молот отрицания бил в такт сердцу: нет, нет, нет.
И вдруг удар пришелся в самую сердцевину — сознание раскололось, и я выпала наружу. Теперь я здесь. Наблюдаю. Внизу, на полу, чужое тело. Оно стоит на коленях, распятое в ремнях, безвольное, брошенное. Кожа в красных полосах — следы от его когтей, от его шкуры, от всего, что я.. . что ОНО позволило с собой сделать. Между ног, на животе— липкие разводы спермы. Она уже подсыхает, стягивает кожу, блестит в тусклом свете. Картина маслом. Натюрморт с падшей женщиной. Желудок сжимается, подпрыгивает, подкатывает к горлу. Тошнота приходит не волной — ударом. Горькая, рвотная, желчная. Я давлюсь ею, давлюсь этим зрелищем, давлюсь мыслью, что это тело когда-то было моим. Это не я, — шепчу я себе, наблюдателю. — Это какая-то сломанная кукла. Это не может быть мной. Но желчь во рту не исчезает. И резкий животный запах — мой собственный запах. Горе жгло изнутри, как раскалённый уголь в груди: воспоминания о маме нахлынули вихрем – её бледное лицо на больничной койке, хриплые стоны от боли, как рак пожирал её, а я
это не сон