Володя сначала ласкал клитор, но потом всё же под настойчивыми руками жены опустился вниз и принялся изучать языком насколько крупнее и податливее стало отверстие его супруги.
Несмотря на непроходящую боль в натруженных дырках, Валя кончила от оральных ласк мужа. После они долго лежали вместе и разговаривали, разговаривали.... Взаимных обид не было и в помине. Им казалось, что они стали ещё ближе после произошедшего.
Был страх, что слухи об этом могут разойтись по селу или мужчины начнут в открытую домогаться Валентины. Чтобы избежать последнего, супруги договорились, что остаток летних каникул Валя с сыном проведут в городе, в гостях у Светланы, которая всё-таки купила квартиру и приглашала на новоселье. Володя же должен был остаться в селе на хозяйстве.
Чем стоит закончить? Ваш покорный слуга, а тогда мальчик Владик, хоть и не видел произошедшего своими глазами, но подробно узнал об этом, продолжая подслушивать ночные разговоры родителей.
После возвращения из города, куда мама отбыла «на новоселье», эти разговоры стали основой нашего вечернего быта. Папа, оставшись один, видимо, скучал и, главное — не мог больше сдерживать накопившееся напряжение. А мама, вернувшись, будто привезла с собой не только городские гостинцы, но и новую, откровенную отстранённость. Они не ссорились. Напротив. Теперь, когда я притворялся спящим, их шёпот за стеной был лишён даже намёка на стыд. Это были уже не игривые намёки, а отчёты. Клинические, подробные, спокойные.
Я слышал, как папа, с хрипотцой в голосе, выспрашивал детали, на которые не решился бы раньше:
— А когда тебя Магомед... ты говорила, что матку тебе раздолбил? Как ты это почувствовала?
И мамин голос, усталый, но чёткий:
— Да, Вов. Казалось, вот-вот в горло упрётся. Как будто не в меня входил, а через меня насквозь прошёл.
Тишина. Потом тяжёлое дыхание отца и шорох простыни.
— А в заднице... сильно порвали? Кровь была?
— Немного. Утром. Но ты же сам видел, как всё выглядело.... Распухло всё. Ходить больно было первую неделю.
Ещё тишина, прерываемая поцелуями. А потом — мамин вопрос, который поверг меня, десятилетнего, в полную прострацию:
— А ты же смотрел? Ты же видел нас? То, что они там со мной делали? Тебе нравилось смотреть? И что, я теперь... шлюха?
И папин ответ, обрывающийся на полуслове, полный какой-то дикой, немой агонии и обожания:
— Я... я не знаю. Но когда ты говоришь... Как будто бы да, шлюха, но ты моя. Только моя шлюха. Любимая. Единственная! И это... всё это тоже теперь часть тебя. Моей. Понимаешь?
Я не понимал. Моя детская логика ломалась. Измена, которая должна была разрушить, - она сплачивала. Боль, которая должна была оттолкнуть, - наоборот, притягивала. Мама, которая должна была быть опозорена, говорила об этом с холодной, почти врачебной отстранённостью и каким-то новым, твёрдым достоинством. А папа, который должен был бить морды и рыдать, - слушал, допытывался и... любил. Любил эту новую, «такую» маму ещё яростнее.
Именно тогда, в те тёмные часы подслушивания, и сформировалась основа моей собственной, будущей сексуальности. Не осознанно, конечно. Но почва была вспахана и засеяна.
Фетиш на «использованность» и восстановление права собственности. Меня завораживала не грубость сама по себе, а тот факт, что после неё следует нежность. Что папа, узнав самые грязные подробности, не отторгал, а целовал, ласкал, «исцелял» маму своей любовью. Во взрослой жизни это вылилось в специфическое влечение: меня возбуждала мысль о том, чтобы быть «последним». Чтобы женщина, побывавшая в сильных, может быть, даже грубых руках, возвращалась в мои - тихие, принимающие, собирающие её по кусочкам. Её прошлый опыт не был угрозой, он был трофеем, который
Пойманный