физического. Оно не просто принимало грязь — оно её производило. Она перешла ещё одну черту, о существовании которой даже не подозревала. И в этой чёрной, пустой ясности не было ужаса. Было лишь холодное, безразличное принятие. «И это тоже возможно. Значит, я могу ещё дальше».
— Маленькая сучка, — выдохнул он, но в его голосе не было оскорбления, лишь потрясённое восхищение. Он посмотрел на блестящие пятна своей жидкости, смешанной с её странным, прозрачным выбросом, на своей ветровке. — Испачкала меня всего... Но плевать. Сегодняшняя ночь стоит этой грязи.
И прежде чем она успела что-то понять или почувствовать что-то кроме внутренней дрожи, он начал двигаться снова. Теперь он задавал ритм — мощный, властный, снизу вверх. Она инстинктивно обвила его шею руками, не глядя на пятна на его одежде, и прижалась лицом к его щеке. Стоны, которые она издавала ему в ухо, были высокими, прерывистыми, почти детскими — автоматической реакцией тела на грубое трение и давление.
Потом он резко опустился спиной на землю и увлекая её за собой. Она вскрикнула от неожиданности, её тело шлепнулось поверх него. Его руки, сильные и цепкие, впились в её ягодицы, растягивая их, и он начал яростно, с короткими, мощными толчками, вгонять себя в неё, словно пытаясь протолкнуть всё до самого основания, до самых яиц. Получалось лишь сильнее, громче шлёпать ими по её плоти с мокрыми, отчётливыми звуками.
Его второй оргазм настиг его стремительнее и яростнее первого. Он кончил с глухим, звериным рычанием, вдавившись лицом в её шею, его тело на мгновение вздыбилось в судороге, а затем обмякло.
Так они и лежали. Казалось, вечность. Их дыхание — его тяжелое и прерывистое, её — частое и мелкое — смешивалось в холодном воздухе.
Он думал о том, как никогда не забудет эту ночь. Каждый звук, каждый запах, каждое ощущение — от шока до триумфа. Это была история, которую он, возможно, никогда и никому не расскажет, но которая навсегда изменит его внутренний миф о самом себе.
Она думала о том, как бы ещё раз испытать такое же чувство. Не о нём. О чувстве. О том самом каскаде: боль, потеря контроля, чужая сила, чужое семя внутри, и этот странный, новый, влажный выброс из неё самой в момент пика. Это было маркером. Уровнем. Она достигла его. Теперь нужно было понять, как повторить. Как вызвать это снова. Его лицо, его смех, его рычание — всё это было неважно. Важен был результат. И пустота, которая уже снова начинала звенеть в ушах, подсказывала: повторить будет сложнее. Потребуется больше. Сильнее. Грубее.
Она лежала на нём, чувствуя, как его член медленно становится мягким и выскальзывает из неё, оставляя после себя знакомые ощущения — разбитость, липкую влажность и неумолимый, нарастающий голод.
Одевались они в полной, давящей тишине, нарушаемой только шелестом ткани, скрипом ремня и тяжелым, еще не пришедшим в норму дыханием мужчины. Каждый звук казался грубым и неуместным. Мужчина ловил её взгляд украдкой, в голове крутились десятки вопросов: «Как тебя зовут?», «Почему?», «Увидимся ещё?». Но страх был сильнее любопытства. Он боялся, что одно неверное слово, один звук — и этот хрупкий, безумный миг рассыплется, а она растворится в ночи навсегда. Он молча надеялся, что заговорит она.
Девушка же думала о другом. Он уже сделал своё дело. Выполнил функцию. Да, выносливость у него была неплохой, два полноценных оргазма — это лучше, чем у многих. Если бы он мог на третий... тогда, возможно, он заслуживал бы ещё одного шанса. Его внешность, его полнота
Нескучный вечер