привычным уже безразличием, растягивали и смазывали её анальное отверстие, готовя его к приему, несмотря на дневную «работу» парней. Какая странная девушка, — мелькнуло где-то на задворках сознания, и тут же было стерто волной нарастающего удовольствия.
Через некоторое время она сама отстранилась, вынырнув с громким, хриплым вдохом. Слюна тонкой нитью тянулась с её опухших губ до его члена. Не говоря ни слова, она поднялась, стянула с себя короткую юбку и отбросила её в сторону. Потом, с той же неестественной, показной заботливостью, помогла ему высвободить ноги из спутанных брюк, аккуратно откинув их подальше. Её движения были четкими, лишенными суеты, будто она готовила операционный стол.
Потом она посмотрела на него снизу вверх. Её глаза в полумраке казались совсем черными.
— Только в попку, — сказала она голосом, в котором не было ни просьбы, ни каприза. Только правило. Условие игры, в которую он уже вовлечен.
Для него эти слова прозвучали не как ограничение, а как выигрышный лотерейный билет. Первый раз. Ему никогда не разрешали. Восторг и жгучее нетерпение ударили в голову, смывая последние крохи осторожности. Он кивал, не в силах выговорить ни слова, его руки уже тянулись к ней, чтобы перевернуть, пригнуть, занять.
Она же, видя его готовность, просто развернулась и встала на четвереньки, подставляя ему свою бледную, гладкую кожу. Внутри неё не было ни страха, ни радости. Было холодное ожидание знакомого процесса: давления, боли, растяжения, и того краткого мига, когда физическое ощущение заполненности вытесняет всё остальное. Этот мужчина с его выбритой кожей и романтическими надеждами был для неё всего лишь очередным телом, чуть более подходящим по размеру, чем другие. Инструментом. И она была готова его использовать.
Свет лампы выхватывал только их смыкающиеся тени, да влажный блеск кожи. Мужчина, помнящий все отказы и предостережения, входил с преувеличенной, почти комичной осторожностью. Его плевок на её анус был жестом скорее ритуальным, чем практическим. Он приставил головку, глубоко вдохнул — и испытал шок.
Сопротивление было, но оно было податливым, знакомым с сопротивлением. Не той девственной, рвущейся упругостью, которую он ожидал и боялся. Мысль мелькнула быстрая, циничная: «Ага... вот с чем она там игралась». Он хмыкнул про себя, и в этом звуке было прозрение и внезапно вспыхнувшая уверенность.
Он начал двигаться. Медленно, наслаждаясь каждым сантиметром, этой неожиданной, купленной дорогой ценной доступностью. Для девушки это было... приемлемо. Привычная боль-давление, но без той яростной энергии, которой она жаждала. Её тело откликалось, но разум оставался холодным наблюдателем.
— Сильнее, — выдохнула она, и её голос прозвучал как скрип ржавой пружины. — Пожалуйста, сильнее.
Эти слова, сказанные так тихо и так настойчиво, стали для него откровением. Щелчком, переводящим его в другую категорию. «А, вот ты какая», — пронеслось у него в голове. Он слышал байки, читал на форумах о таких — женщинах, которым нужно не ласково, а грубо. И вот она, живая, оказалась перед ним. Он не ответил. Ответило его тело. Движения стали резче, глубже, увереннее. Звук шлепающей кожи, его тяжёлое дыхание и её прерывистые всхлипы заполнили тихий уголок. Невероятное чувство для него — эта полная, беспрепятственная власть, эта абсолютная физическая отдача.
Для неё же ключевым стало другое. Грубое трение его выбритой лобковой кости о её ягодицы, каждый жёсткий толчок, от которого её тело подавалось вперёд. Это был не просто секс. Это было применение силы. Осознанное, решительное. И этого, в сочетании с глубоким распиранием, оказалось достаточно. Волна оргазма накатила на неё неожиданно и беззвучно, вылившись в серию судорожных сжатий внутренних мышц вокруг его члена. Она не закричала, лишь её спина выгнулась, а пальцы
Cнегурочка. Лето-осень. Продолжение.