Дождь лил четыре дня подряд. Не переставая, нудно, по-осеннему. Крыша в домике, как она и подозревала, текла в трёх местах — на матрас, на стол и в самый угол, где они обычно лежали. Идти туда было бессмысленно: внутри стояла сырость, пахло прелой древесиной, и даже Чар, заглянув в дверь в первый дождливый день, фыркнул и отказался заходить.
Она сходила с ума.
Тело, которое только-только научилось получать своё регулярно, теперь снова голодало. Мысли то и дело уползали в те места, которые уже успели стать родными: тёплая шерсть, влажный язык, тяжесть сзади. Но дождь не прекращался, и она металась по квартире, как зверь в клетке, срываясь на мать, на Чара, на саму себя.
В школе она была призраком. Не тихоней — призраком. Её существование отмечали взглядами и быстро отводили глаза, будто в ней было что-то неуловимо чужое. Друзей не было. Тени знакомых мелькали по краям её восприятия, не оставляя следа. На переменах она пялилась в окно на серое небо и считала минуты до звонка. Учителя что-то говорили, но слова пролетали мимо, не задевая. Она жила в ожидании просвета, а его всё не было.
Как-то раз, уже на выходе за ворота, её взгляд зацепился за сцену у бокового входа. Двое старшеклассников, знакомых ей по спортивному залу — рослые, с широкими плечами, с тем особенным, развязным видом, который даёт сила и уверенность в своей безнаказанности. Они теснили какого-то тщедушного десятиклассника, тыкая его портфелем, смеясь низкими, грубыми голосами. Доходяга её не интересовал. А вот они...
Волна желания накатила внезапно и остро, как спазм. Не романтического, не любопытного — чистого, животного желания быть взятой. Сильно. Грубо. Чтобы эти руки, которые сейчас толкают слабака, прижали её. Чтобы эти тела, пахнущие потом и подростковой агрессией, использовали её, там, в той самой дыре, которая казалась теперь единственным смыслом её собственного тела.
Мысль созрела мгновенно, кристально ясная и безумная. Она подошла, нарушив периметр их маленькой территории унижения. Они обернулись, удивлённые. Узнали её — тихоню со взглядом где-то далеко. Их выражения сменились с агрессии на настороженное недоумение.
— Оставьте его, — сказала она голосом, в котором не дрогнуло ни одной нотки. Её глаза скользнули по их лицам, оценивая, замеряя силу. — Он того не стоит.
Один из них, с коротко стриженными висками, хмыкнул.
— Тебе-то что? — спросил он, но в его тоне уже не было злобы, было любопытство.
Девушка не ответила на вопрос. Она сделала шаг ближе, сокращая дистанцию до неприличной. Её взгляд был прямым, вызовом, но не дерзким — каким-то пустым и требовательным одновременно.
— Мне нужна ваша помощь. С кое-чем. — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе, видя, как их недоумение сменяется другим, более тёмным интересом. — Вы оба. Если не боитесь.
Она повела их, не оглядываясь, чувствуя, как их недоумение и настороженность висят в воздухе за её спиной тяжёлым облаком. Они шли через дворы, мимо ржавых качелей и покосившихся гаражей. Парни перешёптывались, один спросил, куда она их тащит. В её голосе, когда она ответила: «Не пожалеете», не было ни угрозы, ни соблазна — лишь плоское, фактологичное обещание.
Они шли за ней, перешёптываясь, и она чувствовала их взгляды на своей спине, на бёдрах, на голых ногах под короткой юбкой. Внутри разгоралось то самое, чёрное, ненасытное пламя, которому было всё равно на дождь и на то, что домик пока недоступен.
Сегодня будет по-другому. Сегодня будут люди. И она узнает, могут ли они дать ей то, что она ищет.
Запах ударил в нос первым — тот самый коктейль из ржавчины, тления но и
Она у нас одна на всех