выгнув спину так, что промежность оказывалась прямо перед объективом. Она садилась на корточки, раздвигая колени так широко, что были видны все сокровенные складочки влагалища. Её половые губы — две нежные, розовые дольки, одна чуть длиннее другой, влажные от лёгкого, щекочущего возбуждения — то прятались, то вновь выглядывали из своих укрытий. Клитор, маленький, но уже набухший и выглядывающий из-под капюшончика, казалось, сам просился в кадр.
— А теперь — крупным планом, — скомандовала Маша и, недолго думая, легла на спину прямо на мягкий, бархатистый мох, усыпанный прошлогодними желудями. Она широко развела ноги, согнув их в коленях, и руками раздвинула половые губы, демонстрируя розовую, влажную глубину своего тела. — Сними, как я там устроена. Для истории.
Сергей подошёл вплотную, навёл объектив. В видоискателе камеры, как в магическом кристалле, была видна каждая деталь: нежные, бархатистые складки, широко раскрывшийся, пульсирующий вход во влагалище и чуть ниже — тугое, сжатое солнышко ануса. Фотоаппарат, словно обезумев, захлебнулся короткой пулемётной очередью снимков.
— Шедеврально, — выдохнул Сергей, опуская камеру. Зрелище было настолько потрясающим, настолько интимным и прекрасным, что его тело отреагировало само собой. Напрягшийся член, наливаясь кровью, упёрся в ткань шорт, норовя вырваться на волю.
Маша, заметив это, лишь задорно рассмеялась. Она вскочила на ноги, отряхнула прилипший к попке мох и поправила сарафан.
— Дальше! — воскликнула она, увлекая его за собой. — Хочу к железной дороге. Там поле, ветер, романтика.
Оставив позади лесную чащу, они вышли на огромный, раскинувшийся до самого горизонта луг. Ступая по высокой, уже начавшей желтеть траве, Маша чувствовала, как тысячи травинок ласково щекочут её обнажённые ноги. Лёгкий ветерок играл с сарафаном, то надувая его пузырём, то прижимая к телу, обрисовывая каждый изгиб. Вскоре перед ними открылась железнодорожная насыпь, по которой, уходя к горизонту, лежали два бесконечных рельса. Вокруг не было ни души — только бескрайнее небо, бескрайнее поле и щедрое, ласковое солнце.
— А вот теперь — полная свобода! — выдохнула Маша и, одним движением стянув сарафан через голову, бросила его на траву. Она стояла посреди этого огромного мира абсолютно голая, раскинув руки, словно пытаясь обнять всё небо сразу, подставляя разгорячённое тело солнцу и ветру. — Снимай!
Сергей снимал. Всё: как она бегает по полю, разбрасывая ногами траву, как кружится в диком танце, как падает в траву, хохоча, и как встаёт на четвереньки, изображая дикую, но прекрасную кошку. Она подходила к самой насыпи, ложилась животом на тёплые, нагретые солнцем шпалы, выставляя свою аппетитную попку к небу. Потом садилась на холодный металл рельса, широко раздвинув ноги, и, глядя прямо в объектив, снова раздвигала руками половые губы, словно даря свою красоту всем воображаемым пассажирам проносящихся поездов.
— Смотри, как я умею! — крикнула она и, слегка присев, пустила тонкую, сверкающую на солнце струйку прямо на гравий между шпалами. Процесс этот, обычно скрываемый от чужих глаз, был настолько естественным и красивым, что Сергей щёлкал затвором не переставая, запечатлевая этот интимный, но прекрасный момент единения женщины и природы.
Вдалеке послышался нарастающий гул. Электричка! Маша мгновенно вскочила, небрежно обтёрла мокрые ноги большим листом лопуха и, встав лицом к приближающемуся поезду, замерла в позе античной статуи.
— Сейчас будет весело! — прокричала она, задорно помахав рукой в сторону стальной гусеницы.
Электричка прогрохотала мимо, взметнув за собой вихрь воздуха и пыли. В окнах мелькали десятки лиц. Кто-то, увидев голую девушку, приветственно машущую рукой, выпучил глаза от изумления, кто-то расплылся в глупой улыбке, а кто-то, наоборот, брезгливо отвернулся, делая вид, что ничего не заметил. Маша же хохотала от души, посылая вслед уходящему
Как я стала рабыней.