большая, полная грудь в простом, слегка пожелтевшем от стирок лифчике.
— Расстегните лифчик, — попросила Маша. — Снимите его, не бойтесь.
Зинаида, уже не колеблясь, ловко расстегнула застёжку и стянула бюстгальтер. Её груди, большие, тяжёлые, слегка тронутые временем, но сохранившие удивительную, зрелую красоту, выпали наружу. Крупные, тёмные соски, сморщенные от волнения и утренней прохлады, смотрели на них, как два любопытных глаза.
— Красиво, — совершенно искренне сказала Маша. — По-настоящему. Живые, тёплые, настоящие. А теперь... вы можете снять трусы.
— Ой, да что вы... — снова запричитала Зинаида, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Не здесь же, на платформе... Хоть бы вон в те кусты отойти...
— Хорошо, идите в кусты, — согласилась Маша. — А мы подождём. Только недолго.
Зинаида, постоянно оглядываясь и вздрагивая от каждого шороха, скрылась в зарослях ивы у края платформы. Через минуту она вышла обратно, но уже совершенно преображённая. Платье, так и не застёгнутое, развевалось на ветру, а в руке она комкала свои белые, обычные трусы. Из-под распахнувшегося подола выглядывал тёмный, курчавый треугольник лобка.
— Полностью снимите платье, — попросила Маша, когда женщина подошла. — Мы хотим видеть вас всю.
С губ Зинаиды сорвался тихий, причитающий звук, но она, уже не в силах сопротивляться странному, пьянящему чувству свободы, скинула платье наземь.
Взору Маши и Сергея предстало зрелище, полное своеобразной, зрелой красоты. Её тело, тронутое возрастом и заботами, было прекрасно по-своему. Лобок, покрытый густыми волосами. Половые губы — тёмные, с лёгкими морщинками. Маша, движимая не столько похотью, сколько эстетическим любопытством, присела на корточки и склонилась, чтобы рассмотреть их поближе, словно искусствовед, изучающий редкую скульптуру.
— Красиво... по-взрослому, — прошептала она. — И клитор видно. А вы могли бы потрогать себя там? Для нас?
Зинаида больше не причитала. Свободной левой рукой она потянулась к себе между ног и, нащупав чувствительный бугорок, начала тереть его в такт движению правой руки на Сергеевом члене. Сергей, чувствуя приближение развязки, задвигал бёдрами быстрее, насаживаясь на её ладонь.
Маша, словно очнувшись, схватила камеру и защёлкала затвором, запечатлевая этот прекрасный и абсурдный момент: гола зрелая женщина, стоит на железнодорожной платформе, дрочит член её мужу и одновременно мастурбирует сама, глядя в объектив с выражением чистого, ничем не замутнённого наслаждения.
— Сейчас кончу! — выдохнул Сергей.
— Давай, Серёжа, спусти на неё! Пусть запомнит! — закричала Маша, не опуская камеры.
Сергей зарычал, и несколько мощных, толчкообразных струй густой, белой спермы выплеснулись прямо на живот Зинаиды, растекшись по нему тёплыми, тягучими дорожками. Она ахнула, зажмурилась от неожиданности, но руку не убрала, пока член не перестал пульсировать в её пальцах. Последние капли упали ей на ладонь.
Зинаида открыла глаза и посмотрела на себя, залитую чужим семенем. И вдруг, словно прорвав какую-то внутреннюю плотину, расплылась в широкой, счастливой, почти детской улыбке.
— Ох, и ловко у вас... — выдохнула она, и в голосе её звучало неподдельное восхищение. — Век такого не было. Муж-то мой, покойный, давно уж... с полвека как... А тут... такая благодать...
Она поднесла испачканные пальцы к губам и, словно пробуя неведомый деликатес, лизнула их.
— Вкусно, — удивилась она, и глаза её расширились от этого нового, неожиданного открытия. — Солёненькое. Приятно.
Маша расхохоталась — звонко, радостно. Сергей, тяжело дыша, убирал свой успокоившийся инструмент в штаны. Зинаида же продолжала стоять, совершенно голая, в разводах спермы на животе, и не спешила одеваться. Казалось, она боялась спугнуть это наваждение, эту внезапно свалившуюся на неё сказку.
— А вы-то сами кончили? — спросила Маша, заметив её отсутствующий
Сладкое освобождение