Кошачие линзы и костюм лежат в красивой коробке на туалетном столике. Я открываю её всегда одним движением — крышка откидывается мягко, без скрипа. Внутри: чёрная кожа, матовый блеск, серебро заклепок.
Кожа костюма за эти годы стала чуть мягче, чуть теплее — она помнит мое тело, она сформировалась под меня. Он больше ничей, кроме моего.
Я держу его секунду. Просто — держу.
В этой секунде — всё.
Весь день: переговоры, решения, ответственность за людей, за цифры, за проекты. Усталость, которая хорошая, рабочая, честная — но всё равно усталость. Постоянное «я веду, я решаю, я несу». Постоянное «надо, должна, успею».
Сейчас я верну себе кошачье обличье — и всё это начинает отпускать. Ещё не застегнула. Просто — держу. Просто чувствую его вес. Его знакомость. Его правду.
Ты можешь не вести. Ты можешь не решать. Ты можешь быть той, за которой ведут.
Это не слабость. Это не отречение от себя. Это — другая часть себя, которой тоже надо давать жить.
* * *
Я медленно облачаюсь. Застёжки щёлкают. Вот этот звук. Этот тихий металлический щелчок — он что-то делает внутри. Не снаружи — внутри. Как будто где-то в центре грудной клетки тоже что-то щёлкает. Что-то, что весь день держалось в одном положении, — поворачивается. Встаёт на своё место. Это не сковывающий бандаж. Это не закрытие. Это — открытие. Другой двери. Той, за которой живёт Снежка.
Я стою перед зеркалом.
Смотрю глазами с вертикальным зрачком. Женщина на четвереньках, в костюме кошки. Светловолосая, с лёгкой улыбкой, которая пришла сама — я не просила её приходить. Серьга-лапка в верхнем хряще левого уха. Маленькая, почти невидимая. Для тех, кто не знает — ничего особенного. Для меня — точка отсчёта. Та ночь. То имя.
Снежка.
Это слово я думаю, не говорю. Оно приходит само, тихое, как будто кто-то внутри произносит его первым.
И вместе с ним приходит что-то, что я не умею объяснить словами — только телом. Плечи опускаются ещё ниже. Дыхание идёт иначе — медленнее, глубже, из живота. Тело само по себе приобретает кошачью грацию и легкость.
Я существую сейчас. Не в завтрашнем совещании, не в вчерашних переговорах. Здесь. В этой комнате. В этом теле. С этим колокольчиком, который чуть звякнул, когда я выдохнула.
* * *
Колокольчик.
Этот звук — отдельная вещь. Он маленький, почти неслышный, но я привыкла к нему так, что его отсутствие теперь кажется тишиной другого рода — пустой. Когда я ношу ошейник под воротником на работе, колокольчик не звенит — он зафиксирован, прижат тканью. Это правильно. Там ему нечего говорить.
Здесь — звенит. При каждом движении. Лёгкий, серебряный, живой.
Он говорит: ты здесь. Он говорит: ты не одна. Он говорит: ты — Снежка.
Я слышу его и что-то во мне отзывается — не мыслью, не словом. Просто ощущением в теле. Правильностью.
* * *
Я на мягких лапках проскальзываю в кабинет.
Алекс сидит в кресле. Книга лежит открытой на подлокотнике, но он не читает — смотрит на огонь в камине. За окном первый снег этой зимы, крупный, медленный.
Он слышит колокольчик раньше, чем видит меня. Поднимает взгляд.
Смотрит.
Не так, как смотрел утром — рабочий взгляд, структурированный, оценивающий. Иначе. Теплее. Как смотрят на что-то, за что несут ответственность не из обязанности, а из желания.
— Добрый вечер, Снежка.
Я мяукнула. Мягко. Приветственно.
И опустилась сворачиваюсь калачиком рядом с его креслом. Прижалась щекой к его колену. Закрыла глаза. Замурчала.
Его рука легла на мою голову — тяжёлая, тёплая, знакомая до последнего изгиба пальцев. Медленное движение от макушки
Взрослея