Её тело всё ещё горело после Володи — кожа была горячей, влажной, на спине блестели капельки пота, собираясь в ложбинке позвоночника и скатываясь вниз. Рыжие волосы разметались по плечам, касались моих рук, когда я провёл ладонями по её бокам — медленно, изучающе, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы.
Я опустил руки на её ягодицы — тёплые, упругие, чуть влажные, с той особенной, бархатистой кожей, которую хочется гладить бесконечно. Сжал, раздвинул, любуясь открывшимся видом. Её анус был ещё припухшим после Володи, розовым, влажным от лубриканта и собственного возбуждения — маленькое, аккуратное отверстие, которое пульсировало в ожидании. Она ждала, замерла, только дыхание выдавало нетерпение — частое, поверхностное, со всхлипами.
Я приставил член, провёл головкой по этому размягчённому отверстию, дразня, собирая остатки смазки, чувствуя, как её мышцы реагируют на каждое прикосновение. Соня выдохнула — низко, с хрипотцой, почти простонала — и чуть подалась назад, насаживаясь, приглашая войти. Этот звук, этот жест — они были лучше любых слов.
Я вошёл. Она выдохнула — длинно, с хрипотцой, и я почувствовал, как внутри у неё всё дрогнуло, сжалось, а потом отпустило, пропуская дальше. С каждым миллиметром становилось теснее, горячее, и это ощущение передавалось куда-то в поясницу, заставляя дыхание сбиваться. Когда вошёл целиком, она замерла, уткнувшись лицом в подушку, и только спина ходила ходуном, выдавая, как ей сейчас глубоко, полно, правильно.
Совсем иначе, чем когда я был сверху. Здесь было другое тепло — более глубокое, более плотное. Другая влажность — обильная, скользкая, пьянящая. Я стоял в ней по самые яйца и чувствовал, как её тело живёт своей жизнью, как оно сжимается вокруг меня волнами, как оно благодарит, принимает, хочет.
Я начал двигаться. Сначала в ритме, который задавал Володя, но быстро сбился на свой — глубже, резче, с каждым толчком входя до самого основания, до упора, до того предела, за которым уже ничего нет, только это бесконечное блаженство. Соня застонала громче, вжимаясь лицом в подушку, и эти стоны смешивались с влажными шлепками наших тел, создавая музыку, под которую хотелось жить.
Я сжимал её бёдра, глядя, как вздрагивают ягодицы при каждом толчке, как перекатываются мышцы под гладкой кожей, как рыжие волосы хлещут по спине, прилипают к влажной коже. Я наклонялся, целовал её позвоночник, проводил языком по ложбинке, чувствуя солоноватый вкус пота, смешанный с её духами. Она вздрагивала от каждого прикосновения, и эти вздрагивания передавались мне, заставляя член пульсировать ещё сильнее.
Краем глаза я видел Володю. Он сидел рядом, откинувшись на подушки, и поглаживал свой член медленными, ленивыми движениями, не торопясь, просто наслаждаясь зрелищем. Его взгляд скользил по нам — по мне, по Соне, по нашим сплетённым телам, по тому, как я вхожу в неё, как она принимает. Иногда наши взгляды встречались, и в этом было что-то особенное — не соревнование, не ревность, а единство, общий ритм, общее удовольствие, которое мы делили на троих. Мы были как две части одного целого, как два инструмента в одном оркестре.
Я ускорился, чувствуя, как внутри нарастает знакомая волна. Она поднималась откуда-то из поясницы, горячая, неудержимая, заставляя сбиваться дыхание и темнеть в глазах. Соня задвигалась навстречу, подаваясь назад при каждом толчке, и этот ритм стал общим, неудержимым, единым. Её стоны перешли в крик, приглушённый подушкой, но от этого не менее сладкий.
Но я хотел, чтобы Володя тоже участвовал, чтобы это длилось, чтобы мы все трое были в этом моменте одновременно. Я замедлился, сдерживая себя, потом вышел из неё, уступая место. Соня выдохнула с сожалением, но не обернулась — только перевела дыхание, ожидая, и
Жена Оксана