в этом ожидании было столько доверия, что у меня перехватило горло.
Володя тут же оказался сзади, вошёл, не теряя ни секунды, и она снова застонала — уже устало, но счастливо, принимая его так же жадно, как меня. Я сел рядом, положил руку ему на плечо, чувствуя, как напрягаются его мышцы при каждом толчке. Мы смотрели друг на друга, на неё, и это было правильно.
Мы менялись ещё несколько раз. То я входил в неё, то Володя, и каждый раз это было заново — другой ритм, другая глубина, другой угол, другие стоны, другое тепло. Я чувствовал, как её тело привыкает к нам обоим, как оно узнаёт нас, как оно раскрывается всё больше, доверяет всё сильнее. Иногда мы оба были рядом, касались её, друг друга, и это было так естественно, так правильно, как будто, так и должно быть.
И каждый раз, входя в неё, я чувствовал, как внутри нарастает та самая волна. Но теперь я не сдерживал её — я плыл по ней, зная, что она принесёт. Я хотел этого момента, хотел этого взрыва, хотел отдаться ему полностью.
А потом случилось то, ради чего всё затевалось.
Соня закричала — не застонала, а именно закричала, высоко, отчаянно, уткнувшись лицом в подушку. Тело её выгнулось дугой, задрожало, и я почувствовал, как по нему пробегают судороги оргазма. Волна накрыла её с головой, вырывая этот крик, эти слёзы, эту сладкую агонию. Она кончала долго, взахлёб, содрогаясь всем телом, и это было так красиво, что я забыл дышать.
Но мы не дали ей опомниться.
Я перевернулся на спину, потянул Соню на себя. Она послушно, почти бездумно, оседлала меня, и мой член вошёл в неё — легко, глубоко, до самого основания. Она сидела на мне, растрёпанная, мокрая, с затуманенными глазами, и тяжело дышала, ещё не вернувшись из того забытья, куда её унёс оргазм. Грудь её вздымалась, рыжие волосы прилипли ко лбу и щекам, на губах блестела слюна. Она была прекрасна в этой растерянности, в этой полной, абсолютной потере контроля.
А Володя уже был сзади.
Он пристроился к её анусу, приставил член, и я видел, как она вздрогнула, почувствовав давление. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — может, испуг, может, сомнение. Но тело уже хотело, оно ждало. Она кивнула — едва заметно, одними ресницами, и в этом кивке было столько доверия, столько отдачи, что у меня внутри всё перевернулось.
Володя вошёл. Я чувствовал, как её тело напряглось, как мышцы сжались вокруг меня, как она замерла, принимая сразу два члена. Она закусила губу, на глазах выступили слёзы — не от боли, от переполненности, от того, что это наконец случилось. А потом расслабилась, выдохнула длинно, с хрипотцой — и мы начали двигаться.
Это было невероятно. Это было за гранью всего.
Я чувствовал каждое движение Володи — через неё, через её тело, которое стало общим мостом между нами. Когда он входил, я ощущал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня сильнее, плотнее, глубже, выжимая новые волны удовольствия. Когда он выходил — она расслаблялась, и я мог войти ещё дальше, ещё глубже, касаясь того места, которого никогда не касался раньше.
Мы двигались в одном ритме, сами того не замечая. Наши тела подстроились друг под друга, под неё, под этот общий ритм, который рождался где-то между нами тремя. Соня металась между нами, хватая ртом воздух, и её стоны были непрерывными — низкими, гортанными, уже не контролируемыми. Она то запрокидывала голову назад, к Володе, то падала вперёд, на меня, и каждый раз я ловил её губы, целовал,
Собор Какой-то там Матери