ткань соскользнула с её плеч, обнажая кожу, и Элиза почувствовала, как холодный воздух церковного помещения касается её тела. Она стояла перед ним совершенно голая, если не считать кожаного ошейника с его именем.
Элиза почувствовала, как её сердце остановилось на мгновение, когда Лео оторвался от её губ.
— Вставай на четвереньки. Я хочу тебя так.
Элиза, всё ещё ошеломлённая поцелуем, замерла. «Я здесь не для своего развлечения», напомнила она себе. Она теперь — его собственность. И должна вести себя соответственно. Она забралась на кровать и приняла требуемую позу. Внутри неё всё дрожало. Спина выгнулась дугой — года тренировок сделали эту позу рефлекторной, но сегодня что-то внутри сопротивлялось. Не страх, не стыд — скорее осознание, что после этого у неё уже не будет пути назад.
Лео не торопился, сбрасывая одежду с театральной медлительностью. Пока каждый предмет — ремень, рубашка, брюки — падал на каменный пол, Элиза ловила его отражение в небольшом зеркале на стене: напряжённые мышцы живота, уже полустоящий член, лицо с выражением делового интереса. Когда он подошёл, его правая рука медленно подрачивала его хозяйство, а левая скользнула между её бёдер. Пальцы провели по щели, вошли на секунду и тут же вышли. Лео поморщился, вытирая пальцы о её бедро.
— Ты совсем сухая, — констатировал он разочаровано. — Поиграй с собой. — Его голос звучал как инструкция к бытовому прибору. — И да, разрешаю тебе кончить в этот раз.
Элиза протянула руку вниз и коснулась себя дрожащими пальцами. Губы её подрагивали — не от холода, а от стыда. Да, её учили, что неготовность женщины — её проблема и её забота. Учили, что быть немного возбуждённой для него всегда, когда он рядом — просто на случай того, если ему хочется. Но как она могла сделать это здесь? В церкви? Лео тем временем провёл пальцем по вчерашним отметинам на её попе — рубцы горели под его прикосновением, будто напоминая о каждом ударе.
— Хорошо я вчера тебя отделал. Ты знаешь, тебе это идёт.
Элиза сжала зубы и впилась пальцами в простыню, пытаясь сконцентрироваться на жгучей боли от вчерашних ударов. Каждое движение Лео заставляло рубцы на её ягодицах пылать, будто кто-то водил по ним раскалённой проволокой. Она заставила себя глубже вдохнуть этот дискомфорт, эту жгучую несправедливость — да, вот так, глубже, до дрожи в коленях. Ведь это теперь её мир. Её воздух. Её правда.
Пальцы между бёдер поначалу двигались механически — холодные, чужие, будто принадлежали они не ей, а той самой обученной кукле из школьных учебников. Но постепенно, под аккомпанемент боли, тепло начало растекаться по низу живота. Она ненавидела это тепло. Ненавидела тот факт, что её тело предаёт её снова и снова, реагируя на унижение как на ласку. Но больше всего ненавидела крошечную искорку удовольствия, пробивающуюся сквозь стыд — будто где-то в глубине её мозга уже сформировалась извращённая схема, соединяющая боль и унижение с чем-то отдалённо напоминающим влечение. Она зажмурилась, представляя, как это выглядит со стороны: церковная комната, каменные стены, девушка на четвереньках, обслуживающая себя по приказу, пока будущий муж терпеливо ждёт. Это было унизительно до слёз. И от этого неожиданный спазм пробежал по её животу.
Лео приставил свой член к её входу и надавил. Он двигался медленно, растягивая свои ощущения, словно пробуя на вкус каждый миг её сопротивления. Элизу пронзила всё нарастающая, а потом резкая боль — тупая и глухая сначала, затем острая, как будто кто-то разрывал её изнутри горячим ножом. Но она не остановилась. Наоборот, она стала двигаться ему навстречу, вжимаясь в его
Сладкая тройка