Света допила чай, поставила чашку, но не ушла. Задумалась, глядя куда-то мимо Валентины.
— Хотя нет. Буду до конца честна, раз уж начала. — Она обернулась, и её взгляд стал острым, скальпельным. — Я тебя в глаза не смотрела, когда ты пришла. И гадостей твоих не нюхала. Но я знаю ровно то, что с тобой произошло. Потому что со мной было то же самое. В первый раз.
Валя замерла. Света кивнула, подтверждая её догадку.
— Больно не было. Грязно, противно, унизительно — да. Но не больно. И самое поганое — где-то на дне этого унижения клюнуло что-то тёплое. И сладкое. И ты сейчас сидишь и думаешь не о нём, а о себе. О том, какая же ты стерва и потаскуха, раз обрадовалась. Так?
От её вопроса перехватило дыхание. Света попала в самую сердцевину.
— Не корчи из себя грешницу, — её голос снова стал почти нежным. — Ты не обрадовалась ему. Ты обрадовалась самой себе. Той части себя, которая, оказывается, ещё не сдохла. Которая может хотеть. Пусть так, с чёрного хода. Через грязь. Но может. А всё, что может хотеть — уже живо. И имеет цену. Эти деньги, — она ткнула пальцем в сторону стола, — это не он тебе заплатил. Это жизнь расплатилась с тобой за твою спячку. Считай, получила аванс. За будущие пробуждения.
Каждое слово падало в Валю, как капля расплавленного воска. *Цену*, *аванс*, *хочет* — они проникали под кожу, находили ту самую точку, которая только что дрогнула от запаха его платка, и разжигали там ровный, густой жар. Она сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как этот жар растекается по низу живота, делает его тяжёлым, влажным, готовым.
— Знаешь, в чём главная ошибка таких, как мы? — спросила Света вдруг задумчиво, будто размышляя вслух. — Мы ждём, что за нашу доброту, за нашу порядочность нам заплатят той же монетой. А мир устроен иначе. Здесь платят за то, что видят. За то, что хотят. И чем реже товар, тем выше цена. Просто... имей в виду.
Валя не оглядывалась, но чувствовала сразу два взгляда у себя на спине: тяжёлый, прилипчивый — его, и холодный, наблюдательный — её. Точно так же, как чувствовала сладкий, липкий след на руке и чужой запах, который теперь был частью неё. И под этим двойным взглядом, под этим запахом, внизу живота пульсировало ровное, настойчивое тепло.
Моя девочка