Последние дни отпуска прошли в странном, туманном состоянии. Валя была как призрак той женщины, которая приехала сюда две недели назад. Она ела, когда Светлана ставила перед ней еду. Шла на пляж, когда та вела её за руку. Купалась. Лежала на полотенце. Но всё это происходило где-то очень далеко, за толстым стеклом.
Внутри царила пустыня. Но не тихая и безжизненная, а выжженная, зыбучая. Любая мысль о доме, о Володе, о Владике проваливалась в песок, не оставляя следа. Зато малейший намёк — шершавая ткань полотенца на коже, запах солярки от проходящего катера, чей-то низкий мужской смех — заставлял пустыню шевелиться. Из-под песка выползало *оно*. Не стыд. Не раскаяние. **Память тела.** Яркая, тактильная, отвратительная. Воспоминание не о людях, а об ощущениях: о жёстких пальцах на бёдрах, о влажном, солёном вкусе кожи, о всепоглощающей, разрывающей волне. Это воспоминание было сильнее реальности.
Валя больше не сопротивлялась. Георгий приходил, брал её за руку, и она шла. Теперь они не ходили далеко. Барак, его комната, иногда пляж поздно ночью. Ей было всё равно. Её сопротивление умерло в ту ночь с ним. Теперь действовала только инерция падения. И ненасытность проснувшейся плоти.
Она была ненасытна по-новому. Не требовательно, а вяло, как хроническая болезнь. Валя не ждала его с трепетом. Она просто знала, что он придёт и что тело откликнется на его прикосновения как хорошо смазанный механизм. В этом был ужасающий покой полной утраты себя.
Светлана теперь говорила с ней иначе. Не как с сестрой, а как с сообщницей. Её тон стал циничным, почти мужским.
— Ну что, — сказала она как-то, наблюдая, как Валя механически ест персик. Сок стекал по подбородку, та не вытирала. — Привыкаешь к новому расписанию?
Раньше такие слова заставили бы Валю сгореть или броситься на неё с кулаками. Теперь она просто посмотрела на сестру пустыми глазами и тихо ответила:
— Заткнись.
Но в этом «заткнись» не было ни силы, ни гнева. Была лишь плоская, безжизненная усталость. И признание. Да, привыкла. Какая-то часть — та самая, что сейчас медленно переваривала персик и смутно помнила жар чужих ладоней — не видела в этом теперь ничего из ряда вон выходящего.
Света усмехнулась, и от этого звука — короткого, удовлетворённого — внизу живота, там, где всё ещё тлела память о последней ночи, что-то сладко и согласно дрогнуло. Тело Вали было согласно с ней. Оно уже было на её стороне.
— --
В последнюю ночь Георгий пришёл поздно. Валя не спала. Лежала и смотрела на трещину в потолке.
Дверь открылась без стука. Она не обернулась. Шаги — тяжёлые, привычные — прошли через комнату. Валя чувствовала, как движется воздух от его тела.
Он сел на край койки. Не лёг рядом, не прикоснулся. Просто сидел. Валя продолжала смотреть в потолок. В тишине было слышно, как он дышит, как шуршит ткань рубахи, когда он расстёгивает пуговицы.
Потом его рука легла ей на живот — не ладонью, а тыльной стороной, холодной и шершавой. Она полежала так секунду, будто проверяя температуру. Потом перевернулась, и пальцы впились в кожу ниже пупка. Не ласкали. Фиксировали. Как будто прижимали образец к столу.
— Завтра, — сказал он. Одно слово. Не «уезжаешь», не «конец». Констатация факта, как «дождь» или «ночь».
Валя молчала.
Он снял с неё всё, не торопясь. Движения были экономичными, без лишнего усилия. Как разбирают знакомый механизм. Когда он вошёл внутрь, не было ни прелюдии, ни сопротивления. Было ощущение заполненности — знакомое, почти обыденное. Изнутри, из той самой проснувшейся глубины, донеслось согласно: *«Ну наконец-то»*.
Похождения Анны (часть первая)