А я лежу и думаю только об одном: завтра будет то же самое. И тело снова предаст меня.
Я лежу ещё несколько секунд после того, как он вышел. Тело всё ещё подрагивает — эти проклятые остаточные спазмы внутри, как будто оно не может остановиться, как будто всё ещё «благодарит» его. Разум просто… выключается. Пустота. Полная, тяжёлая, как свинец. Ни злости, ни слёз, ни желания жить. Только тихое, спокойное понимание: никто не придёт. Никто не спасёт. Никто не поможет. Если я сейчас закричу — меня обвинят. «Сама лежала», «не сопротивлялась», «тело реагировало — значит, хотела». Мои слова ничего не стоят.
Я медленно сажусь. Руки дрожат, но не от страха — от усталости. Пальцами провожу по лицу, размазывая сперму с глаз и щёк. Не вытираю до конца — просто убираю, чтобы видеть. Блузка висит клочьями, юбка задрана до талии. Трусики и лифчик давно унесены. Я даже не пытаюсь их искать. Не пытаюсь застегнуть хоть что-то. Не пытаюсь прикрыться. Зачем? Всё равно все увидят. Всё равно всем будет плевать.
Я встаю. Ноги еле держат, между бёдер всё липкое и тёплое — смесь его и моего предательского тела. Подхожу к двери. Просто стою и смотрю в окно. Отражение — размазанное, чужое. Девушка, которой уже нет.
Поезд замедляется. Двери открываются. Я выхожу.
Платформа полна людей — обычное утро. Кто-то спешит на работу, кто-то смотрит в телефон. Я иду прямо сквозь них. Разорванная блузка, голая снизу, лицо в следах, ноги блестят от стекающего. Они расступаются. Автоматически, как вода. Несколько человек бросают быстрый взгляд — и сразу отводят глаза. Женщина средних лет морщится и ускоряет шаг. Парень в костюме делает селфи на фоне поезда и даже не замечает меня. Никто не останавливается. Никто не ахает. Никто не достаёт телефон, чтобы вызвать помощь. Никто не спрашивает: «Тебе плохо?».
Потому что я уже не человек. Я — та, кто «сама». Та, кто «хотела». Та, на кого можно посмотреть и забыть через секунду.
Я прохожу всю платформу. Не спеша. Не прячась. Просто иду.
На противоположной стороне — край. Железнодорожные пути. Встречный экспресс уже слышен — далёкий гул, который приближается. Я встаю у самой кромки. Ветер от тоннеля треплет разорванную блузку, задирает юбку, холодит мокрую кожу между ног. Тело снова слегка сжимается внутри — последнее предательство. Я даже не моргаю.
В голове — тишина.
Не «прощай». Не «мама, прости». Не «я больше не могу». Просто пустота.
«Больше не будет 8:12. Больше не будет вагонов. Больше не будет рук. Больше не будет этого предательства тела. Больше никто не обвинит меня в том, что я сама виновата».
Я смотрю на приближающиеся фары. Они становятся всё ярче. И делаю шаг вперёд. Не прыжок. Просто шаг. Как будто переступаю порог своей комнаты.
Ветер бьёт в лицо. Гул становится рёвом. И визгом тормозов.
А потом — ничего.
Тишина. Наконец-то настоящая тишина.
***
День 1. Понедельник. Утро.
Будильник в 6:30 выдаёт свой привычный резкий писк. Я тяну руку, хлопаю по кнопке, но глаза ещё не открываю. Ещё тридцать секунд — просто лежу, свернувшись под тонким одеялом. Ночнушка задралась почти до талии, прохладный воздух касается бёдер и живота — мурашки бегут по коже. В комнате холодно, батареи еле тёплые. Дом молчит: мама уже ушла на утреннюю смену в конбини, папа — на раннюю стройку. Они всегда уходят раньше, чем я просыпаюсь. Иногда я думаю, что мы почти не видимся, но быстро отгоняю эту мысль — некогда ныть.
Сажусь на край кровати, потягиваюсь. Грудь натягивает тонкую ткань ночнушки — за лето
"Добрая" соседка.(Полная версия)