— выдохнул он. — Зад-то — во! Прямо просится. Такую только в жопу и ебать, чтоб кряхтела.
Вован довольно крякнул, сунул бинокль Коле и, облизав пальцы, полез в бардачок за потрёпанным «Зенитом».
— Ну, щёлкай свою дурёху. Может, Игорь раскрутит — тогда и мы её задком попользуемся.
Коля взял «Зенит», ловко поймал в видоискатель бледную фигуру у окна и плавно нажал на спуск. Щелчок — сухой, будто ломалась маленькая кость. Сместил кадр, щёлкнул ещё раз.
— Хватит, — буркнул Вован. — Поехали.
Завёл машину. «Крузер» тронулся почти бесшумно, развернулся и медленно, чтобы не поднимать грязь, укатил по просёлочной дороге, скрывшись в чаще.
— --
В этот момент по спине Юли, от копчика до шеи, пробежала резкая, сухая волна — не озноба. Так в зале по коже бил взгляд педагога, когда замечал фальшь. Но сейчас взгляд был другим. Не оценивающим — берущим. Прошёлся по голой спине, по изгибу поясницы — и там, внизу, куда упёрся, всё вдруг онемело и тут же, предательски, потеплело.
Юля резко обернулась к окну, впиваясь взглядом в чёрную полосу леса. Сердце колотилось где-то в горле. Ничего. Только мокрая листва да свинцовое небо.
Но тишина была уже другой. Не пустой — густой, тягучей. И в ней, на самой границе слышимости, почудился звук. Короткий, сухой щелчок. Будто кто-то сломал тонкую ветку. Или нажал на спуск затвора.
Звук растаял, но на коже остался след — липкий, тяжёлый, невидимый. Точно эхо от тех щелчков, которых Юля не могла слышать, но кожа — услышала.
И тогда, в самой глубине, там, где сходились ненавистные бёдра, дрогнуло. Сначала — лёгкой судорогой, будто от холода. А потом откуда-то из самой глубины таза выползла короткая, влажная теплота. Не страх. Не мысль «убеги». Чёткий, физический сигнал: будто в ответ на невидимые щелчки где-то в самой глубине, куда не достают мысли, влажно и коротко сжалось. Раз. Два. Мышца, о существовании которой Юля старалась не думать, сжималась и разжималась сама по себе, нагло, согласно. И это сжатие отозвалось во рту сухостью, а в сосках — внезапной колющей болью от холодного воздуха.
И тут она поняла. Не головой — кожей. Где-то там, в лесу, были глаза. Которые смотрели. Которые видели, как она стоит голая. Как тело дрожит и намокает от этого взгляда. Краска стыда залила щёки, но там, внизу, где только что пульсировала мышца, стало ещё мокрее, ещё горячее. И от этого внутри всё сладко и ужасно сжалось.
И тогда, сквозь этот стыд и этот жар, пришло ощущение — не мысль, не слово, а что-то более глубокое, первобытное: *«Наконец-то. Меня увидели. По-настоящему»*. Оно пронеслось где-то на самой границе сознания, почти не задевая разум, но тело — тело услышало его громче любого крика. Там, между ног, где секунду назад было сухо, стало мокро. Стыдно-липко, предательски-тепло. Зад, бёдра, которые она ненавидела, вдруг стали чужим, желанным грузом. Как будто взгляд из леса уже положил на них свою шершавую ладонь и прижал.
Она грубо, до боли, схватила с пола футболку и прижала к груди — пытаясь стереть с кожи невидимый холод, закрыться от этих глаз. Но стереть можно было только мурашки. А внезапная, позорная влага в промежности осталась. Пульсировала в такт сердцу, нагло напоминая: твой самый ненавистный кусок плоти уже сказал «да». Громче тебя. Ещё до того, как ты успела испугаться.
Потом она пошла в ванную. Включила свет, встала перед зеркалом. Медленно, рывком стянула трусы. Ткань прилипла к коже, отодралась с тихим, влажным звуком. На белье, в том самом месте, расплылось тёмное, ещё тёплое пятно. Она смотрела на него
Вероника. Приличная девочка