он не протянул руку. Пальцы обхватили её локоть выше сгиба — там, где кожа тоньше. Быстро. Но большой палец вдавился в ямку, оставив горячий отпечаток. Кожа там вспыхнула — и сразу, в ответ, из самой глубины отозвалось короткое, влажное тепло.
— До свидания, Юля. Возможно, ещё побеспокоим.
Он отпустил, развернулся и сел в машину. Они уехали. Машина скрылась за поворотом, унося гул мотора, запах кожи и это странное, тяжёлое ощущение его взгляда.
---
Машина вырулила на грунтовку. Игорь молчал, глядя в зеркало заднего вида, где фигурка Юли становилась всё меньше.
Саша вёл аккуратно, объезжая ямы. Первым нарушил тишину:
— Ну и? — коротко спросил он, не отрываясь от дороги.
Игорь достал сигарету, прикурил, выдохнул дым в окно.
— Потенциал есть, — сказал он лениво. — Фигуристая, задастая. Но торопиться не надо. Повозиться придётся. — Он пожал плечами. — Но оно того стоит. Такая фактура редко попадается. Сама не знает, чего хочет, а тело... тело уже готово. Я таких за километр чую.
Саша хмыкнул.
Игорь докурил, выбросил бычок.
— В общем, так. Организуем ей пару съёмок для начала. Чтоб привыкала. А там видно будет. Вовану она понравилась, старый хрен мне уже все уши прожужжал о её жопе.
— Думаешь, срастётся? — спросил Саша.
— Конечно, — усмехнулся Игорь, откидываясь на сиденье. — Бабы, Саша, они как лошади. Кто-то брыкается годами, а эта... эта уже в поводу идёт. Сама не понимает куда, но идёт. А как поймёт — сама в упряжку встанет. Я в ней эту жилку увидел.
Он замолчал, глядя на мелькающие деревья.
— Дай пару месяцев — сам увидишь, как она пиздой на трассе торговать будет.
Саша ничего не ответил. Только сильнее нажал на газ.
---
Юля стояла, не двигаясь. Пальцы правой руки всё ещё сжимали локоть в том месте, где он прикасался. Кожа там горела — не больно, а навязчиво-памятливо, как заживающая ссадина.
Она медленно поднесла локоть к лицу, втянула запах. Пахло им — тем самым одеколоном, смешанным с чем-то тёплым, мужским, чужим. Она закрыла глаза и лизнула это место кончиком языка. Кожа была чуть солёной. Она не поняла, зачем это сделала. Просто язык сам потянулся — проверить, оставить свой ответный след. Вкус остался на губах: соль, его парфюм, её собственная горечь. Она стояла так, с закрытыми глазами, и слушала, как тишина наполняется новым звуком — стуком собственного сердца, отдающимся в висках и где-то глубже, в самом низу живота.
И только когда звук мотора растаял, её рука, засунутая в карман, наткнулась на что-то чужое. Хрустящее. Свёрнутое в тугой кубик.
Она сжала его в кулаке прямо в кармане. Бумага врезалась в ладонь.
*Когда он успел?* — мелькнуло в голове, но ответа не было. Может, когда обхватил локоть, может, когда прощался. Это осталось тайной, такой же необъяснимой, как и всё, что только что произошло.
Развернула купюру. Шершавая бумага пахла чужими пальцами, чужим потом. Она смотрела на портрет, а в голове стоял белый шум. И тогда под ложечкой тяжёлый ком дрогнул и раскололся. Из трещины, горячей и стыдной, хлынуло вниз, в таз. Это был не страх. Это был счёт. Между ног резко разлилось тепло, налилось густой, ленивой волной. Бёдра сами собой подались вперёд, и по ним, от паха до колен, растекалась тяжёлая, признающая теплота. Да, вот она, цена. Первый аванс.
Она зашла в дом. Пустые комнаты встретили её той же давящей тишиной. Юля медленно вытащила купюру из кармана.
Смятая, тёплая. Поднесла к лицу. Вдохнула — воздух прошёл не в лёгкие, а куда-то ниже, в живот. Запах — чужой, резкий, мужской. Запах денег, замешанный на запахе его пальцев.
Найти друг друга