Дорога была гипнотической и монотонной — лишь радио бубнило что-то под нос. Через некоторое время я почувствовал легкий толчок в плечо. Юра протягивал мне PSP.
— Твой черед, — сказал он. — Я на Горгоне сгорел.
Я взял в руки еще теплую от его пальцев псп-шку. Я запустил сохранение. На экране возник могучий спартанец с окровавленными клинками. Играли мы по простому, братскому правилу: кто умер — передает эстафету. Это растягивало удовольствие и добавляло азарта. И давало повод для бесконечных подначек и споров о тактике.
— Смотри, тут на платформы прыгать надо быстро, а ты в прошлый раз как слон топал, — пробурчал Юра, засовывая руки за голову и наблюдая за моими действиями.
— Молчи, стратег диванный, — огрызнулся я, сосредоточенно водя пальцем по стику. — Я прошел этот уровень на «Боге войны», когда ты еще под стол ходил.
Мы спорили, смеялись, делились впечатлениями. Дядя Толя изредка вставлял свои комментарии, вспоминая, как в их молодость были аркадные автоматы, и чтобы поиграть, нужно было идти в парк и отстаивать очередь.
Время текло незаметно, растворяясь в кликах кнопок, музыке из динамиков и равномерном гуле двигателя.
Я умер, пойманный гарпией в самом эпичном моменте, и с неохотой передал PS0 обратно Юре. Он торжествующе хмыкнул и погрузился в игру снова. Я же уставился в окно. Мы уже сворачивали с федеральной трассы на проселочную дорогу. Асфальт сменился разбитой бетонкой, а потом и просто укатанной глиной с колеями. По бокам замелькали знакомые пейзажи: покосившиеся заборы, огороды с яркой зеленью, стайки кур, лениво разбегающиеся от колес машины. Воздух, врывающийся в приоткрытое окно, уже пах иначе — пылью, полынью, навозом и влагой откуда-то из-за леса. Одним словом деревня.
Я был рад от предвкушения чего-то... другого. Иного ритма жизни. И, конечно, от мысли о бабушке. Ее образ всплыл в памяти во всех подробностях, и я невольно улыбнулся. Бабушка Таня в шестьдесят два года была женщиной, которую невозможно было не заметить. Не из-за возраста, а из-за той мощной, почти первобытной жизненной силы, что исходила от нее. И из-за ее... форм. Мы с Юрой, конечно, обсуждали это шепотом, с глупым мальчишеским смущением и любопытством. Она была пышной, очень пышной. И ее грудь, которую она совершенно не стеснялась и не прятала, была предметом наших тихих восторгов и смущения. «Восьмой размер», — как-то обмолвилась мама, с легкой завистью в голосе. А мы с Юрой тогда переглянулись, не зная, как реагировать.
Машина замедлила ход, подпрыгивая на кочках, и свернула на знакомую улицу, упирающуюся в наш старый деревянный дом под синей крышей. Огород, малина буйной стеной по забору, и на крыльце, прикрыв глаза ладонью от низкого вечернего солнца, стояла она.
Бабушка Таня.
Она была в простом, ситцевом домашнем платье с мелким цветочным рисунком. Платье было легким, летним, и оно облегало ее тело, не стесняя, а скорее подчеркивая каждую выпуклость, каждую мягкую округлость. Платье было расстегнуто на пару пуговиц ниже шеи, и из-под ее выреза виднелось начало глубокой, загорелой ложбинки между грудями. Сама ткань на груди была натянута плотно, обрисовывая два массивных, тяжелых шара. Ее большие соски четко проступали сквозь тонкую ткань, образуя две явственные, выступающие точки. Я на мгновение задержал на них взгляд, прежде чем заставить себя посмотреть ей в лицо.
Она улыбалась, и от этой улыбки светлело вокруг.
— Приехали, родные мои! — прозвучал ее голос, низкий и нежный, даже ласковый
Машина заглохла. Мы вылезали. Дядя Толя первым пошел к бабушке, обнял ее, чмокнул в щеку. — Здравствуй, мам. Все в порядке?
— Все, все, Толечка, жива-здорова, — отмахнулась она,
На пробежке