мам, я чутка посижу, чаю попью с тобой, и назад. Завтра на работу. Оставлю вам, дикарям, полную свободу.
— Как всегда, — вздохнула бабушка, но в ее голосе не было упрека, только привычная покорность судьбе. — Ну ладно. А вы, орлы голодные? Пирожков с капустой только что из печи вынула. И борщ стоит, наваристый.
Мы с Юрой переглянулись. Голод, заглушенный дорожными впечатлениями и... последними событиями, дал о себе знать урчанием в животе.
— Пирожков можно, — сказал я.
— И я, — кивнул Юра.
— Садитесь за стол, мигом, — засуетилась бабушка и скрылась на кухне, за занавеской, отделяющей ее от основной комнаты.
Мы остались втроем с дядей. Он снял кепку, провел рукой по залысинам. — Ну вот, доставил в целости и сохранности. Отдыхайте, пацаны. Набирайтесь сил. — Он посмотрел на нас, и в его взгляде промелькнуло что-то... отеческое, заботливое, но и немного отстраненное. Он был здесь гостем, связующим звеном между городом и этим миром, в который мы погружались.
С кухни донесся звон посуды, запах свежей выпечки стал еще гуще. Я смотрел на ту дверь, за которой скрылась бабушка, и чувствовал, как по телу разливается странное, томное тепло. Воспоминание о ее объятии, о том влажном, мягком поцелуе, жгло губы. А образ ее тела в тонком платье, этих двух тяжелых, зрелых грудей, так явственно проступающих сквозь ткань, стоял перед глазами, не желая исчезать. Я украдкой поправил джинсы, стараясь сделать это незаметно. Юра, сидя напротив, смотрел в стол, но я видел, как он тоже нервно перебирает пальцами по краю клеенки.
Дядя Толя разливал заваренный в чайнике чай по стаканам, которые принесла бабушка. Она появилась с огромным деревянным подносом, уставленным тарелками с дымящимися, румяными пирожками. Платье на ней колыхалось при каждом движении, обтягивая ее бедра и ее полный, мягкий живот. Когда она наклонялась, чтобы поставить поднос на стол, вырез платья отвис, и я на долю секунды увидел больше, чем ожидал: глубокую, темную тень между грудями, верхнюю часть лифчика, простого, хлопкового, бежевого цвета, едва сдерживающего массивную грудь. От этого зрелища у меня перехватило дыхание. Я быстро опустил глаза, чувствуя, как кровь бросается в лицо и... в другое место.
— Кушайте на здоровье, родные, — сказала она, садясь за стол рядом с дядей. Ее бедро, широкое и мягкое, заняло половину лавки. Она наблюдала за нами, и ее взгляд, теплый и ласковый, скользил по моему лицу, по моим рукам, ловящим пирожок. Я чувствовал этот взгляд почти физически, как легкое поглаживание.
Пирожки были невероятно вкусными, с хрустящей корочкой и сочной начинкой. Но я ел почти машинально, весь мой фокус был прикован к женщине, сидящей напротив. К каждому ее движению. К тому, как ее грудь колышется, когда она подносит стакан к губам. К тому, как ткань платья трется о ее соски, заставляя их еще явственнее выступать под тканью. Я всегда удивлялся - насколько же огромным должны быть ее соски, раз их видно через материал лифчика и домашнего платья! И, по всей видимости, они твердые! Я пытался вспомнить все те моменты, когда мы с Юрой еще будучи мелкими сидели в бане с бабушкой. Она, без всяких проблем, сидела рядом с нами голышом. Я лишь помнил эти огромные сиськи, мясистую жопу, и боже - ее пухленькую киску! Но соски...словно провалились из памяти.
Мое воображение, разбуженное долгой дорогой, неожиданной физической близостью и этим откровенным, почти первобытным видом, начало рисовать картины. Картины, от которых становилось жарко. Я представлял, каково это — прикоснуться к этой груди. Не через одежду, а кожей к коже. Ощутить
Подхалим