бледной, лишенной всякой растительности кожей, была в своей стихии. Ее мир сузился до точки контакта. Кончика языка с горячей, бархатистой кожей. Плоти языка с невероятно тесным, обжигающим внутренним пространством. Каждое круговое движение, каждый настойчивый толчок глубже был отточенным жестом, частью знакомого, почти медитативного ритуала. Мысли – эти вечно жужжащие, беспокойные пчелы в улье ее сознания – затихли. Осталось только чувство. Освобождение. И влажный, нарастающий жар в ее собственной промежности, приятно давящий на складку покрывала, на котором она лежала между раздвинутых ног Парвати.
Она была так погружена в процесс, так отдалена от реальности стен, кроватей и расписаний, что не услышала поворота ключа в замке. Не уловила скрип двери.
Резкий, громкий, душераздирающий вскрик пробил ее транссовое состояние, как ледоруб.
— О Мерлин! Гермиона?!
Голос был высоким, пронзительным, знакомым. Голос Лаванды Браун.
Мир Гермионы взорвался осколками ледяного ужаса. Ее тело, секунду назад расслабленное и увлеченное работой, свела судорога. Язык онемел и замер глубоко внутри Парвати. Она не могла дышать. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она была поймана. Застукана. Уличена в самом немыслимом, самом похабном, самом невозможном для нее действии. И не кем-нибудь, а Лавандой Браун. Легкомысленной, болтливой, недалекой Лавандой, которая обожала сплетни.
Парвати, однако, отреагировала с поразительным, почти пугающим спокойствием. Ее тело лишь слегка вздрогнуло под Гермионой. Она медленно повернула голову, уткнутую в подушку.
— Лаванда, — произнесла она, и ее голос был лишь слегка хриплым. — Неожиданный визит.
Гермиона оторвалась, отпрянув назад. Она осталась сидеть на коленях, обнаженная, не делая попыток прикрыться — паралич стыда сковал ее. Ее взгляд, полный животного ужаса, метнулся к двери.
Лаванда стояла на пороге, замершая. Ее обычно румяное, оживленное лицо было бледным. Голубые глаза были вытаращены. Рот приоткрыт в беззвучном крике. В руке она сжимала сумочку. Ее взгляд прыгал с полностью обнаженной, влажной задницы Парвати на обнаженную, съежившуюся Гермиону, и обратно.
— Я... я забыла... свою новую палетку теней... — выдавила она, и слова звучали как бессвязный бред.
— Заходи, не стой в дверях, — сказала Парвати все тем же спокойным тоном. — Ты же нас смущаешь.
Гермиона не всхлипнула. Она замерла, превратившись в статую из стыда и паники. Горячий прилив залил ее лицо, шею, грудь. Но слез не было. Была только леденящая, парализующая ясность: всё кончено.
Лаванда не двинулась с места. Она смотрела. И в ее потрясенном взгляде постепенно, сквозь пелену шока, начало пробиваться дикое, ненасытное любопытство. Она видела нечто, что переворачивало с ног на голову весь ее мир.
— Я... не могу поверить, — прошептала Лаванда. — Это... это правда ты, Гермиона?
Этот вопрос, заданный с такой наивной искренностью, пронзил Гермиону. Она опустила голову, не в силах выдержать этот взгляд. Она хотела исчезнуть. Все, что она строила – репутация, уважение – все рухнуло.
Парвати наблюдала. Затем она перевернулась на бок, подперев голову рукой, и ее оценивающий взгляд переключился на ошеломленную блондинку.
— Хочешь посмотреть поближе? — спросила Парвати, и в ее голосе зазвучала игривая нотка. — Раз уж ты все равно здесь. Гермиона очень... старательная. Было бы жаль прерывать.
Предложение повисло в воздухе. Лаванда ахнула, ее щеки залились румянцем. Она снова посмотрела на Гермиону, и в ее взгляде любопытство боролось со страхом.
— П-посмотреть?
— Присаживайся, — кивнула Парвати в сторону пространства рядом с кроватью. — Только тихо. Не мешай ей.
Это был приказ, одетый в форму предложения.
Гермиона подняла на Парвати лицо, пылающее стыдом. В ее глазах читалась безмолвная мольба. Нет.
Но Парвати смотрела на нее, и в ее темных глазах не было жалости. Была власть и азарт экспериментатора.
Мы не здесь