В голове — густой, непроглядный туман, будто кто-то выжег все воспоминания каленым железом. Я знаю, что была у Льва. Знаю, потому что смотрю на часы, а уже вечер. Но что было между моментом, когда я переступила порог его кабинета, и сейчас — пустота. Абсолютная.
Тело странно ноет. Мышцы бедер напряжены, будто после долгой прогулки, а внизу живота — глухая, разлитая тяжесть и едва уловимая болезненность. Как после секса. Грубого секса. Я машинально трогаю пальцами губы — они припухли, будто их кто-то долго и жадно целовал. Странно. Очень странно.
Из гостиной доходят шаги. Слава. Он заходит на кухню, его лицо — маска сдержанного напряжения. Он садится напротив, его взгляд выжидательный, полный немого вопроса.
— Ну как? — срывается у него. Голос хриплый. — Как прошел сеанс?
Я смотрю на него и понимаю, что не могу ответить. Во рту пересыхает.
— Я... не помню, — тихо говорю я, и это звучит как самое страшное признание.
Его лицо искажается. Не злостью. Нет. В его глазах читается что-то худшее — леденящий ужас. Ужас перед этой дырой в моей памяти, перед тем, что какой-то мужик делает с его женой, а она даже не может сказать что.
— Опять? — он с силой проводит рукой по лицу. — Опять ничего? Глория, ты должна понимать! Мы не можем это остановить! После всего, что было... Если ты бросишь, эти твари... эти уроды с улицы... они снова могут... — Он не может договорить. Картина меня на четвереньках, лающей, должна быть выжжена и в его мозгу.
Он смотрит на меня, и в его взгляде я вижу отчаяние, перемешанное с какой-то животной, собственнической тревогой. Он боится меня потерять. Боится, что какая-то внешняя грязь снова заберет его жену, его Глорию. И он готов на все, лишь бы этого не случилось. Даже на это. Даже на темные сеансы у Льва, после которых я возвращаюсь пустой и с ноющей промежностью.
— Ты должна ходить, — говорит он уже без просьбы в голосе. В его тоне слышится приговор. — Ты слышишь? Должна. Это единственный способ. Лев... он поможет. Он знает, что делает.
Я молча киваю. Что мне еще остается? У меня нет своих воспоминаний, чтобы ему возразить. Нет своей воли, чтобы отказаться. Есть только это смутное, стыдное ощущение в теле, которое шепчет, что что-то грязное и важное произошло. И есть страх Славы, который теперь управляет мной вместо моей потерянной памяти.
Он встает, чтобы уйти, но на пороге оборачивается.
— Может, в следующий раз... попробуешь запомнить? — в его голосе слабая, почти детская надежда.
Я снова киваю. Зная, что не смогу. Зная, что в следующий раз все повторится. Я останусь одна с этой пустотой в голове и странными ощущениями в теле, которые с каждым разом становятся все привычнее. Все роднее.
Неделя пролетела в тумане.
Я ходила к Льву, возвращалась с пустой головой и ноющим телом. Слава провожал меня взглядом, полным надежды и страха, а я не могла сказать ему ничего утешительного. Просто нечего было сказать.
А потом наступили эти выходные. Лев куда-то уехал — «на научную конференцию», как он сообщил Славе. А Славе позвал друг — срочно нужно было помочь с перевозкой мебели. Он извинялся, говорил, что ненадолго, с утра до вечера.
И вот я осталась одна. Вернее, не совсем одна. Степа был в своей комнате. Дом, обычно наполненный каким-то движением, затих. Даже скрип половиц казался громким.
Я ходила по комнатам, как призрак. Без Льва Матвеевича, без его сеансов, я почувствовала странную, звенящую пустоту. Не просто забывчивость, а настоящую ломку. Мое тело, привыкшее к
Сказка о меховом рабе