горле. Слава был мрачен и молчалив, он сжимал руль так, будто хотел его раздавить. Мы ехали не к врачу. Мы ехали на войну с призраком, который сидел у меня в голове. И я боялась не того, что он окажется сильнее. Я боялась того, что мне снова, вопреки всему, захочется ему подчиниться.
Это был не просто сеанс. Это была инсценировка, спектакль, где я играла главную роль по чужой указке. Кабинет Льва Матвеевича был затемнен, только один боковой свет выхватывал кушетку, на которой я лежала, и стул, где сидел Слава. Он был наблюдателем. Молчаливым, каменным.
Лев Матвеевич начал с мягкого, убаюкивающего голоса. Он говорил о безопасности, о расслаблении. А потом его тон изменился. Стал ровным, властным, тем самым, что врезается прямо в подкорку, минуя сознание.
Я не помню точных слов. Помню ощущение. Его голос стал тем проводом, по которому потекла чужая воля. Он вводил простые, императивные команды, приправленные тем самым гипнотическим шипением, что я слышала от цыганки.
«Рука тяжелеет... поднимается... ты не можешь ей управлять...»
И моя рука действительно поднялась, чужая, деревянная.
«Тебе жарко... очень жарко... ты хочешь сбросить с себя всё лишнее...»
И я почувствовала, как по коже разливается жар. Мои пальцы сами потянулись к пуговицам блузки.
Я видела лицо Славы. Он сидел неподвижно, впившись в меня взглядом, в котором бушевала буря из непонимания, ужаса и попытки сохранить самообладание. Он видел, как его жена, Глория, мать его детей, послушно, с стеклянными глазами, расстегивает одежду и скидывает ее на пол. Сначала блузку, потом лифчик. Мои сиськи обнажились в холодном воздухе кабинета.
Но это было только начало.
«Ты чувствуешь себя свободной... по-настоящему свободной... как животное... Сильное, красивое животное... Встань на четвереньки».
Мое тело сковало спазмом неповиновения, но оно было слабее. Я сползла с кушетки на холодный линолеум. Встала на колени и ладони.
И тогда прозвучала самая унизительная команда.
«Ты — собака. Верный пес. Подай голос».
Горло сжалось. Во мне всё кричало. Но из моих губ вырвался хриплый, неестественный звук. Потом еще. И еще. Я лаяла. Тихо, отчаянно, стоя на четвереньках, голая по пояс, перед своим мужем и незнакомым мужчиной.
Дальше — провал. Я не помню, как они остановили сеанс. Очнулась я уже одетая, пьющая воду из пластикового стаканчика с трясущимися руками. Слава стоял у окна, спиной ко мне. А Лев Матвеевич, сохраняя полную профессиональную невозмутимость, говорил ему:
«Вашей жене требуется серьезная терапия. То, что мы видели — глубоко укорененная программа подчинения. К сожалению, на следующие сеансы... ей лучше приходить одной. Присутствие близкого человека может блокировать доступ к корню проблемы. Создает психологический барьер.»
Слава медленно обернулся. Его лицо было серым. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то сквозь меня. Он просто кивнул. Коротко, резко.
Мы стояли в прихожей у Льва Матвеевича. Я уже была в пальто, чувствуя себя выжатой и пустой после сеанса. Слава нервно переминался с ноги на ногу, его взгляд метался между мной и гипнотизером.
Слава: (голос сдавленный, но полный наивной надежды) Хорошо, Лев Матвеевич. Я... я доверяю вам. Делайте что должны. Просто помогите ей. Верните мне мою жену.
Он сказал это, глядя куда-то в район моего плеча, не в силах поднять глаза после того, как видел меня на четвереньках.
Лев Матвеевич: (кладет руку на плечо Славе, голос маслянисто-спокойный, обволакивающий) Слава, спасибо, что сказали это. Вы даже не представляете, как это важно — доверие родных. Я рад это слышать. Я профессионал. И я не дам вашу жену в обиду. Обещаю.
Он говорил это с такой теплой, почти отеческой улыбкой. Но его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по мне, будто проверяя товар. В этом
Болейте осторожно...