жестокого спазма, когда всё моё существо свело в одной точке невыносимого напряжения, мой мочевой пузырь не выдержал.
Из меня хлынула горячая струя. Сначала тонкая, потом мощнее. Я обоссалась. Прямо под ним. Горячая моча залила мои бедра, его брюки, пол.
И самое чудовищное, самое порочное -это принесло новую, невероятную, всесокрушающую волну удовольствия. Это был финальный, унизительный аккорд. Казалось, из меня выжали всё: и сперму, которую он оставил во мне ранее, и соки, и теперь вот -мочу. Я лежала в этой луже, вся в липкой сперме и моче, с разорванным анусом, с затекшими в смирительной рубашке руками, и моё тело еще долго вздрагивало в послеклимактерических судорогах.
Он встал, отдышался. Я слышала, как он снимает испачканные брюки, как швыряет их в угол.
«Хорошая работа, Глория, -его голос прозвучал приглушенно сквозь резину. -Мы наконец-то дошли до сути. До твоего настоящего, животного естества. Теперь ты чиста. Готова к новым урокам».
Он не стал меня мыть. Он просто оставил меня так -связанную, в маске, в луже моих собственных выделений, с телом, которое всё еще трепетало от остаточных импульсов того, что оно, по всем законам природы, должно было бы считать кошмаром. Но для меня, для Глории-куклы, это было самым ярким, самым правдивым переживанием за последние годы. И эта мысль была горше, чем вкус резины и собственной мочи.
«Мужу ничего не говори и забудь, что было».
Его приказ, отданный ровным, гипнотическим тоном, врезался в мой мозг, как лезвие в масло. Когда я вышла из его кабинета, в голове была знакомая, густая вата. Пустота. Лишь смутное ощущение липкого дискомфорта между ног и тяжести в мышцах, будто я целый день разгружала вагоны.
Слава приехал вечером. Он встретил меня в прихожей, и его первое движение -обнять. Но он замер на полпути, его нос сморщился.
— От тебя... странно пахнет, -сказал он, осторожно втягивая воздух. -Как... лекарством каким-то. Или хлоркой.
Мое сердце на секунду сжалось, но в памяти не было никаких зацепок. Только пустота.
— Наверное, у Льва Матвеевича дезинфекция, -мой собственный голос прозвучал удивительно спокойно, пока я внутренне лихорадочно перебирала обрывки. Ничего. -Всё стерильно, ты же знаешь.
В этот момент из гостиной вышел сам Лев. Он был свеж и невозмутим, в чистой рубашке.
— А, Слава, здравствуйте! -улыбнулся он. -Да, извините, сегодня проводили небольшую ароматерапию с эфирными маслами. Очень мощный антистрессовый эффект, но запах, да, немного навязчивый. Выветрится.
Его ложь была такой гладкой, такой уверенной, что Слава тут же смягчился.
— Понятно... А... как успехи? -он посмотрел на меня, и в его глазах читалась та самая мучительная надежда.
— Продвигаемся, -Лев положил руку мне на плечо, и я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки, хотя разум не понимал почему. -Медленно, но верно. Глория -очень старательная пациентка.
Слава кивнул, но его взгляд был пристальным. Позже, когда мы остались одни, он подошел ко мне, взял за подбородок, внимательно всматриваясь в мои глаза.
— Глория, ты точно в порядке? -спросил он тихо. -Может, он... ничего такого? Не трогает тебя?
Я посмотрела на него своими пустыми глазами. «Трогает». Слово вызвало лишь смутную, неприятную вибрацию где-то в глубине, но не образ, не память.
— Нет, Слав, -честно ответила я. -Я даже не помню, что мы делали. Просто... сижу, слушаю его голос. И всё.
Он пытался что-то выяснить, вглядывался в меня, как будто пытался прочесть скрытый текст на чистом листе. Но лист и вправду был чист. Он так ничего и не понял. Да и я тоже.
Только вечером, когда я пошла в душ, стоя под горячими струями, я почувствовала, как из меня что-то вытекает. Густое, белое. Оно стекало
Грех оказался сильнее