по внутренней стороне бедра, смешиваясь с водой. Я смотрела на это несколько секунд, пытаясь сообразить.
«Выделения, -наконец, решила я, с облегчением отмахиваясь от смутной тревоги. -Просто выделения. Слишком белые. Наверное, из-за стресса. Или от тех масел, про которые он говорил».
Я быстро намылилась, смыла с себя этот запах «лекарств» и эти странные, густые «выделения». Завернулась в полотенце и вышла из ванной, уже почти убедив себя в этом. Гораздо проще было поверить в сбой цикла, чем в ту правду, которую моя собственная голова отказывалась хранить. Правду о том, что я -всего лишь сосуд, который кто-то использует, а потом заботливо стирает память.
Ночь была беспокойной. Мозг, вычищенный гипнозом, пытался собрать осколки в причудливые, сюрреалистичные узоры. Мне снились бредовые сны, наводнённые образами воды. Я видела «Фонтан», бьющий из моего собственного рта, «Родник», забивший прямо между ног, и «Источник» -тёмный, бездонный, который затягивал меня в свою липкую глубину. Эти слова висели в воздухе, как проклятия, но их смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.
Утром я проснулась с тяжелой, пустой головой. От снов осталось лишь смутное ощущение тревоги и влаги на коже. Слова испарились. Но где-то на самой глубине подкорки, в обход сознания, они затаились, как мины, готовые сдетонировать от нужного пароля.
Днём пришли результаты МРТ. Мы сидели в кабинете нового, очередного невролога, молодого парня с усталыми глазами. Он вертел в руках снимки.
— Ну, вот, -ткнул он пальцем в монитор. -Видите? Аномалия. Чёткое гиперинтенсивное пятно. В височно-теменной области. Вариантом нормы это уже не назовёшь.
Слава сидел, сжав кулаки.
— И что это значит? Лечить можно?
— Можно попробовать, -врач пожал плечами. -Но учитывая нетипичную локализацию и вашу... историю с трансовыми состояниями... я бы рекомендовал стационар. Полное обследование. Курс нейролептиков, возможно, физиотерапия.
У меня внутри всё похолодело. Больница. Палата. Уколы. Решётки на окнах. Я почти кивнула, почти согласилась на это спасение, пусть и в виде клетки.
Но Слава резко встрял.
— Нет. Никаких больниц.
Мы оба посмотрели на него. Врач поднял брови.
— Мистер... это стандартная практика.
— Вы там её совсем заколеете своими нейролептиками! -голос Славы дрожал от сдержанной ярости. -А Лев Матвеевич... он даёт результат! Он работает с причиной, а не симптомы глушит! И потом... -он понизил голос, -если её в психушку положат, и там узнают про её... слабость. Про то, что её можно... знаете, гипнотизировать. Малоли что. Кто её там будет охранять? Лучше уж у специалиста.
Ирония ситуации была настолько чудовищной, что у меня перехватило дыхание. Мой муж, мой защитник, из самых лучших побуждений оставлял меня на растерзание настоящему монстру, боясь мифических угроз извне.
Врач развёл руками, его лицо выражало профессиональное бессилие.
— Ваше решение. Но я предупредил.
Мы вышли. Слава был бледен и напряжён.
— Всё будет хорошо, Глория. Он поможет. Я чувствую.
А я молчала. Потому что в коридоре, пока Слава говорил с врачом, тот самый врач, подавая мне пальто, коротко и без эмоций сказал:
— Пятно -это следствие старой травмы. В детстве? Сильный удар тупым предметом? В истории болезней этого нет.
И тут память, не тронутая гипнозом, выдала мне картинку. Мне лет семь. Двор. Девочка Аня, высокая и злая, дразнит меня из-за имени. «Глория-позория!» Камень в её руке. Не камень -ржавая железка. Удар по голове. Кровь. Плач. Стыд. Родители не стали раздувать, зашили в травмпункте и забыли.
Эта детская травма, этот глупый, случайный удар, оказался фатальным. Он создал в моём мозгу слабое место, ту самую «дыру», через которую теперь так легко проникала чужая воля. Все эти годы я носила в черепе мину замедленного действия. И Лев Матвеевич стал сапёром, который не обезвредил её,
Осень на ул. Рубинштейна