болезненный комок. Я боялась. Боялась не просто унижения - к нему я, кажется, уже привыкла. Боялась того, что он найдёт во мне на этот раз. Какие новые ямы выроет в моей и без того изрытой психике.
— Слав, может, не надо? - голос мой прозвучал слабо, как у ребёнка, который уже знает, что его не послушают. - Я… я лучше себя чувствую. Правда.
Он только покачал головой, с усталым, почти отеческим раздражением.
— Иди, Глория. Это не обсуждается. Ты сама знаешь, что будет, если бросить.
Да. Я знала. Будет улица. Будут цыгане. Будет публичный позор.
Я отвернулась к окну, в темноте которого отражалась наша кухня - уютная, страшная клетка. И вдруг, сквозь этот страх, как вспышка из-под толстого слоя ила, прорвалась другая память. Не вокзал, не цыгане, не Лев.
Двор. Запах пыли и спелой черёмухи. Мне лет семь. Аня - высокая, рыжая, с веснушками и злыми зелёными глазами. Мы дружим. Нет, я дружу с ней, а она… она терпит меня. Я - капризная, избалованная девочка с глупым именем Глория, которое все дразнят. Аня - лидер нашей дворовой песочницы. Она сильнее, смелее, честнее.
И тот случай. Мы украли у бабки с первого этажа пачку конфет «Мишка на Севере». Украли вместе. Но когда бабка вышла, красная от ярости, и схватила Аню за руку, я… я отступила на шаг. Смотрю на землю. Аня кричит: «Это она! Это Глория!» А я, глотая слёзы, тоненьким голоском говорю: «Я не одна… мы вместе… но Аня первая взяла…» Ложь. Гнусная, детская, трусливая ложь. Я подставила её. Чтобы спасти свою шкуру. Чтобы меня не сочли плохой девочкой в глазах этой страшной бабки.
Аня вырвалась. Она смотрела на меня не со злостью, а с таким холодным, взрослым презрением, что мне стало стыдно до тошноты. Она ничего не сказала. Просто развернулась, ушла, а потом вернулась. В руке у неё была не палка, а ржавая железка, обломок от какой-то игрушки. Она молча, без крика, подошла и ударила меня ей по голове. Чётко, метко. Не чтобы убить. Чтобы помнила.
Боль, тепло крови, стекающей по виску, оглушительный стыд. И её слова, брошенные уже уходя: «Позорища ты, Глория. Больше не подходи ко мне. Тварь.»
Я получила по заслугам. Аня была права. Я и тогда была тварью. Только маленькой, трусливой. Эта детская подлость, этот удар железкой - вот откуда трещина. Не Лев её создал. Он просто нашёл. А я… я её заслужила. Ещё тогда. Была плохой девочкой. И все эти годы носила в себе наказание за это, даже не зная об этом.
— Ладно, - тихо сказала я, уже не Славе, а своему отражению. - Пойду.
Я наносила помаду, смотря в зеркало в прихожей. Цвет «Кровь ангела». Слава, завязывая галстук, бросал одобрительные взгляды.
— Хорошо выглядишь. Видно, что лечение идёт на пользу, - пробурчал он, поправляя воротник. Его вера в Льва Матвеевича была трогательной и идиотской. Как вера барашка в пастуха, который ведёт его на стрижку, не упоминая, что следом идёт бойня.
Я не поправляла его. Пусть думает. Пока он видел выздоровевшую жену, Лев видел что-то другое. И я начинала понимать, что именно.
Пока ехали в машине, я копалась в прошлом. Не в поисках оправданий. А в поисках истоков. Не той дурацкой травмы от железки - это было следствие. А причины.
Воспоминание первое. Шестнадцать лет.
Я сидела на подоконнике общежития педа, курила, смотрела, как мой тогдашний ухажёр, тощий поэт Витя, ползал по двору и искал мою сережку, которую я «случайно» уронила. Я знала, что серьга закатилась под гараж. Я видела это. Но
Вильнюс