невозмутимый, в белой рубашке с закатанными рукавами. Он смотрел на меня не как на пациента, а как на… на сложный прибор, который нужно перенастроить.
— Ну что, Глория, -начал он, и его голос уже приобрёл ту самую, маслянистую, гипнотическую гладкость. -Продолжим нашу работу. Сегодня будем укреплять защитные барьеры.
Я кивнула, изображая покорность, но внутри напряглась, как пружина. «Врешь, ублюдок, -думала я, глядя ему прямо в глаза. -Сегодня будет не так. Я готова. Я знаю твои приёмы. Я хищница, а ты всего лишь дрессировщик со своими дешёвыми фокусами».
Я села в кресло, стараясь держать спину прямо, взгляд -ясным. Я смотрела на его руки, на движение губ, готовая поймать момент, распознать первый намёк на введение в транс. Я была начеку.
— Расслабьтесь, Глория, -сказал он, и его рука совершила плавное, убаюкивающее движение в воздухе. -Сосредоточьтесь на своём дыхании. Вдох… выдох…
«Старо, -ехидно отметила я про себя. -Дыхание. Первый урок любого дилетанта». Я подчинилась, но не позволила сознанию уплыть. Я считала вдохи. Раз. Два. Три.
— Ваши веки становятся тяжелее, -продолжал его голос, стелясь по кабинету. -Тяжелеют руки… ноги…
Я чувствовала, как тело откликается -предательское, глупое тело, привыкшее к этой команде. Но разум-то был мой! Я сильнее! Я мысленно кричала на свои мышцы: «Не поддаваться! Держаться!»
Лев встал, подошёл ближе. Его тень упала на меня.
— Смотрите на мою руку, -он поднёс ко мне свою ладонь, начал медленно двигать ею из стороны в сторону. -Следите… не отрываясь… ваше сознание сосредоточено только на этом движении…
И тут я совершила ошибку. Я подумала, что это -ключевой момент. Что если я не поддамся на этот примитивный приём «слежения», я выиграю. Я уставилась на его ладонь, впилась взглядом, борясь с нарастающим желанием моргнуть, с тяжестью, накатывающей на глаза. А он… он улыбнулся. Тонко, едва заметно. И в тот момент, когда всё моё внимание было приковано к его движущейся руке, его другая рука, тихо и незаметно, нажала на скрытую кнопку под краем стола. Раздался едва слышный, высокочастотный звук. Не для ушей. Для чего-то другого. И одновременно с этим настольная лампа, стоявшая чуть сбоку от меня, ударила в глаза ослепительной, холодной вспышкой стробоскопа.Мозг, сфокусированный на монотонном движении и готовый к гипнотическому голосу, получил физический удар. Свет бил в ритме, сбивающем с толку, болезненном, невыносимом. Мысли, которые я так тщательно выстраивала в баррикаду, рассыпались в прах. В голове не осталось ничего, кроме хаотичных вспышек и гула.
— Вот теперь, -прозвучал его голос, но он был уже не снаружи. Он был внутри, в самой сердцевине этого светошумового хаоса. -Теперь можно работать. Глубоко. Полностью. Руки -пудовые гири. Тело -послушное. Воля -моя.
И я… обмякла. Не потому что сдалась. А потому что мой хитрый план, моё хищное сопротивление, оказались детскими погремушками против отвёртки электрика, знающего, где находятся предохранители. Он не гипнотизировал меня в этот раз. Он перегрузил мои сенсоры. Вызвал короткое замыкание.Я чувствовала, как тело тонет в кресле, как пальцы разжимаются. Последняя мысль, прежде чем сознание погрузилось в густой, беспросветный колодец, была не яростной, а горькой и проигравшей: «Дрессировщик… знает клетку лучше зверя…»
Лев Матвеевич выключил стробоскоп. В кабинете снова царил мягкий свет. Он смотрел на свою пациентку, которая сидела с абсолютно пустым, отрешённым взглядом, с идеально расслабленными конечностями. Он кивнул, довольный.
— Хорошо, -сказал он вслух, уже не гипнотизируя, а просто констатируя факт. -Защитные барьеры сняты. Приступим к основной программе. Слово на сегодня -«Пустота».
Голос Льва Матвеевича звучал не как вопрос, а как прямое, неизбежное повеление. Он был где-то рядом, но казалось, что слова рождаются прямо у
Город детства