Дни текли, как то самое густое, тёплое масло — медленно, но неизбежно. Полуденные встречи в саду стали ритуалом, таким же неотъемлемым, как солнце над головой. Таня лежала на своём полосатом полотенце, Витя и Саша приходили ровно в час, с кувшином масла и с тем же жадным, натренированным взглядом. И каждый раз их дикий «танец» заканчивался одним и тем же — густыми, белыми струями на её тёмном, всегда готовом анусе. Они «кормили» его, как она и просила. И он, казалось, сиял от этого всё ярче, всё влажнее.
Прошло, должно быть, с неделю. Кожа на её ягодицах и пояснице приобрела ровный, глубокий шоколадный оттенок, в то время как живот и груди оставались заметно светлее. Именно это Витя и заметил, когда они, привычно сбросив шорты, уже готовились вылить на неё первую струю.
— Слушай, бабушка Таня, — сказал он, поставив кувшин на землю и присев на корточки рядом с её поднятым задом — Жопа у тебя, конечно, загорела знатно. Прямо как шоколадная глазурь. А вот все спереди... животик то белый. И сиськи, наверное, тоже.
Таня, лежавшая в своей излюбленной позе, приподняла голову и посмотрела на него через плечо. В её глазах мелькнула искорка любопытства и азарта.
— А что сиськи? — спросила она, нарочито невинно.
— Да они же на солнце не попадают, когда ты вот так лежишь, — вступил Саша, подходя с другой стороны — загар неравномерный получается. Непорядок.
Витя усмехнулся, и в его усмешке было что-то новое — не просто грубая жадность, а расчётливая, изучающая игривость.
— Он прав, — сказал Витя. — Надо бы и переднюю часть... подровнять. А то одна жопа загорелая, а всё остальное — как у новорождённого поросёнка. Неэстетично как-то.
Таня засмеялась — низко, грудным, довольным смехом. Она поняла их игру. И ей она понравилась.
— Ну, если для эстетики, — протянула она, и медленно, словно нехотя, начинала двигаться. — Тогда, наверное, надо перевернуться.
Она не стала делать это быстро. Она позволила им наблюдать за каждым движением. Сначала она опустила таз, упёрлась ладонями в полотенце, оторвав колени от земли. Её спина выгнулась дугой, тёмные, загорелые ягодицы на мгновение оказались прямо перед их лицами — сияющие, испещрённые лёгкими белыми полосками от прошлых «кормлений». Потом она плавно, с ленивой грацией кошки, перекатилась на бок, опираясь на локоть. Её бедра, массивные и мягкие, колыхнулись, как желе. И наконец, с глубоким, игривым вздохом, она перевалилась на спину.
И вот она лежала перед ними.
Полностью.
На спине!
Её тело, теперь открытое солнцу и их взглядам с совершенно новой стороны, казалось, заполнило собой всё пространство полотенца. Мягкий, слегка округлый живот с серебристыми паутинками растяжек поднимался и опускался в такт дыханию. Бока, полные и «гостеприимные», растекались по бокам. И выше — грудь.
Её грудь...
Тяжёлые, зрелые, великолепные груди. Они не были упругими, как у двадцатилетних. Они покоились на её грудной клетке, растекаясь в стороны под собственной тяжестью, как два спелых, сочных плода. Большие, тёмно-коричневые ареолы, размером с блюдце, были испещрены мелкими бугорками. Соски, крупные и мягкие, лежали слегка приплюснутыми, но даже в состоянии покоя они казались заметными, значительными. Кожа на них была светлой, почти фарфоровой по сравнению с загорелым низом, и это только подчёркивало их масштаб и форму.
Наступила тишина. Тишина, которую нарушал только далёкий стрекот кузнечиков и тяжёлое, внезапно участившееся дыхание Вити и Саши.
Они просто стояли и смотрели. Их рты были приоткрыты. Их члены, уже наполовину возбужденные от привычного ритуала, теперь вздрогнули и начали расти с новой, яростной силой, наливаясь кровью прямо на глазах.
Ночь. Комната. Два тела, слившиеся в страстном поцелуе