обычным, тёплым, бабушкиным голосом. — Это мальчишки тут... специальный крем мне принесли. Солнцезащитный, очень жирный. Говорят, от солнца хорошо защищает. Вот и намазали меня, пока я загорала. Очень внимательные.
Она сказала это так естественно, так просто, что недоумение на лице внука рассеялось, сменившись лёгкой, снисходительной усмешкой.
— Ну, крема-то у вас, — фыркнул он, обращаясь к Вите и Саше. — Как со стройки шпатлевки. Вся обмазалась, бабуль! Ладно, пошли уже, что ли, на поле в футбол играть?
Витя и Саша, сохраняя каменные лица, лишь кивнули.
— Пошли, — буркнул Витя.
Они бросили последний, скрытый, горящий взгляд на лежащую Таню, на её залитые «кремом» груди, развернулись и пошли к дому следом за внуком.
Таня осталась лежать одна. Солнце грело её тело, теперь покрытое смесью масла и высыхающей спермы. Она глубоко вздохнула, и на её губах играла тихая, тайная, безудержно довольная улыбка. Она ухватилась пальцами за сиськи, и стала массировать их, словно сперма от этого впитается прямо в эти тверды, коричневые соски.
Глава 4.
Ритм жизни на даче превратился в сладкий, развратный марафон. У мальчиков теперь было три «игрушки», как они мысленно называли части тела бабушки Тани: её анус, её жирная, подрумяненная жопа и её великолепные, залитые спермой сиськи. График был отлажен, как у швейцарских часов. Вечером — футбол с ее внуком, громкие споры о голевых моментах, мальчишеская возня. Ночь — беспробудный сон уставшего подростка. А полдень, когда внук храпел в доме, будто его оглушили, — священное время для совершенно иных игр.
Таня лежала на своём полосатом полотенце, и это полотенце уже пропиталось запахами лета, масла и едва уловимым, острым запахом мужского семени. Сегодня она снова была на спине. Её груди, эти две тяжёлые, зрелые грозди, лежали, растекаясь в стороны, их кожа приобрела ровный, золотистый оттенок — уже не фарфоровый, а именно загорелый. Ягодицы и поясница, конечно, были ещё темнее, почти шоколадными.
Витя и Саша, уже без лишних слов сбрасывавшие шорты, стояли на коленях по бокам от неё. В руках у Вити был уже почти привычный кувшин с маслом. Но сегодня они начали не с него.
— Бабушка Таня, — сказал Витя, его глаза жадными змейками ползали по её маслянистому, блестящему торсу. — Смотри-ка. Ровный загар. Прямо как у фотомодели. И сиськи, и жопа — всё одного цвета. Красота.
Саша, не отрывая взгляда от сосков, которые уже набухали, казалось, от одного их взгляда, кивнул.
— Да, упругие стали. Не то что в первый раз. Помнишь, они так растекались? А сейчас... — он, не касаясь, провёл ладонью над её левой грудью, чувствуя исходящее от неё тепло. — Ощущение, будто наполнились. Сочные.
Таня засмеялась, её живот колыхнулся от смеха. Она положила руки под голову, ещё больше выгнув грудь вперёд.
— А чему удивляться, мальчики? — голос её был томным, с лёгкой хрипотцой удовлетворения. — Это от вашей молоденькой спермы всё и подтянулось. Лучше любого крема. Каждый день вы меня этой живительной влагой поливаете — вот кожа и ожила. Упругость вернулась. Да и хуями вы своими на славу поработали — стучали как по барабанам!
Витя перевёл взгляд с её груди на лицо. На это доброе, морщинистое, всегда улыбающееся лицо. На тёплые глаза, на мягкие губы. Идея, дикая и внезапная, ударила его, как молния. Он переглянулся с Сашей и увидел, что тот же самый огонёк загорелся и в его глазах. Они понимали друг друга без слов.
— Бабуля, — сказал Витя, и в его тоне появилась новая, испытующая нота. — А ведь вы правы. Сперма — она живительная. И омолаживающая, я слышал.
Один раз