вывернутые. А вокруг, в пыли, были видны тёмные, засохшие пятна. Много пятен.
Существо-копатель что-то вытащило из земли. Длинный, белый предмет. Кость. Человеческая лучевая кость. Оно поднесло её ко рту, и щупальца обвили её, с хрустом переламывая.
Звук донёсся сквозь тишину. Тихий, хрустящий.
Тело Насти отреагировало прежде, чем успел среагировать Виктор. По спине пробежала ледяная волна. В животе закружило, затошнило. Он прижал ладонь ко рту, чувствуя, как слюна наполняется кислотным привкусом. Его ноги, эти хрупкие, девичьи ноги, задрожали так сильно, что он едва устоял.
Отвращение было физическим, всепоглощающим. Но под ним, глубже, бушевала ярость. Чистая, мужская ярость полковника Громова, видевшего смерть, но не видевшего такого... такого непотребного надругательства.
«Тварь, — прошипел он беззвучно. — Проклятая тварь».
Он хотел броситься туда. С прутом в руке. Размозжить этот хитиновый череп. Но его ноги не слушались. Они были прикованы к месту страхом, который исходил не от его разума, а от каждой клеточки этого юного, нежного тела. Тело помнило. Помнило скрежет в туннеле. Помнило прикосновение слизистого отростка. Помнило животный ужас, переходящий в неконтролируемую волну удовольствия.
Это воспоминание, свежее и постыдное, обожгло его сильнее, чем вид падальщиков. Его щёки покраснели от стыда. Между ног, под рваной тканью, возникло смутное, предательское тепло — отзвук той реакции, память тела, живущая своей жизнью.
«Нет, — заставил он себя думать, впиваясь ногтями в ладони. — Нет. Это не я. Это оно. Это тело».
Но разделение было иллюзией. Дрожь была его дрожью. Тошнота — его тошнотой. А это тепло... оно разливалось по низу живота, настойчивое и унизительное.
Существа у стены закончили с костью. Большее из них повернуло свою слепую голову. Щупальца у рта зашевелились, улавливая колебания воздуха. Или запах.
Оно потянуло носом. Прямо в его сторону.
Виктор отпрянул в тень, прижавшись спиной к скале. Сердце Насти забилось так сильно, что боль отдала в виски. Он зажмурился, пытаясь заглушить его стук, пытаясь слиться с камнем.
Прошла минута. Другая. Тишина снаружи не изменилась. Только сухой ветерок шелестел пеплом.
Он рискнул выглянуть. Существо снова копошилось у земли, потеряв к нему интерес. Возможно, ветер сменил направление. Возможно, его запах, запах живого, чистого тела, ещё не донёсся.
Но он донесётся. Рано или поздно.
Он не мог оставаться здесь. На открытом пространстве. Без оружия. В этом... этом немощном сосуде.
Мысли заработали с лихорадочной скоростью, отсекая эмоции, оставляя только тактику. Укрытие — позади. Но оно ведёт в ловушку коллектора. Вода — приоритет. Затем — безопасное место для наблюдения. Оружие. Любое.
Он бросил последний взгляд на пустошь, запоминая расположение укрытий: груда плит там, остов вагона здесь, тёмный провал в земле чуть дальше. Всё было окрашено в оттенки серого и смерти.
И тогда он увидел её. Ещё одну деталь, которую пропустил.
На одной из мясистых, пульсирующих грибовидных структур, ближе к высохшему руслу, висело что-то светлое. Ткань. Не серая. Белая, или то, что когда-то было белым. И она двигалась. Не от ветра. Изнутри этой структуры, будто что-то пыталось вырваться наружу.
Из глубины гриба свисала тонкая, почти прозрачная нить. А на ней, качаясь, как спелый плод, было что-то округлое, размером с дыню. Оно медленно поворачивалось.
И Виктор разглядел очертания. Складки. Черты.
Это было лицо. Человеческое лицо, вмурованное в плоть гриба, застывшее в немом крике. Глазницы были пусты, рот открыт, а кожа срослась с мякотью, образуя жуткий, единый организм.
Он оторвал взгляд, чувствуя, как реальность нового мира обрушивается на него с окончательной, сокрушительной тяжестью. Это не просто выживание. Это ад, материализовавшийся на земле. И он заперт в самом хрупком, самом желанном для этого ада сосуде.
Его рука снова поднялась к бейджику на груди. Пластик был холодным. Он провёл
похо