Настя лежала неподвижно. Холод земли просачивался в спину. Между ног было мокро, липко и невыносимо больно. Каждый нерв горел. Она дышала короткими, прерывистыми всхлипами. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок пещеры, не видя его.
Внутри было пусто. Тишина. Воля Виктора Громова, стального полковника, была раздавлена, растоптана, выскоблена изнутри этим актом. Осталась только Настя. Разорённая, грязная, наполненная чужой плотью и семенем девочка.
Её рука медленно, будто против её воли, опустилась вниз, коснулась липкого беспорядка между бёдер. Пальцы встретили кровь, слизь, что-то густое и чужеродное. От прикосновения по телу пробежала новая судорога — не от боли, а от остаточного, постыдного эха того самого удовольствия.
Она сдернула руку, как от огня, и прижала окровавленные ладони к лицу. И тогда, наконец, из её горла вырвался первый тихий, безутешный звук. Не крик. Не рыдание. Просто долгий, бесконечный выдох, в котором умерло всё, чем он был.
Она попыталась встать. Приказала мышцам спины напрячься, рукам оттолкнуться от земли. Команда, отданная с привычной внутренней силой, разбилась о физическую реальность, как волна о скалу. Тело не слушалось. Оно лежало распластанным, тяжёлым, чужим. Ноги, тонкие и перепачканные, лишь дёрнулись, послав новый виток боли из растерзанного места между ними вверх, в живот. Она упала обратно, ударившись локтем о камень.
Дыхание сбилось. Не его дыхание — глубокое, диафрагмальное. Дыхание Насти — поверхностное, прерывистое, со свистом в горле. Виктор заставил себя сосредоточиться на нём. Вдох. Выдох. Как после контузии. Как после ранения. Протокол выживания.
Но это было не ранение. Это было... наполнение. Тяжёлое, липкое, инородное тепло, застрявшее глубоко внутри. Он чувствовал это каждой порванной клеточкой. Каждым нервом, который всё ещё горел от насильственного вторжения. И чувствовал другое — влажную, холодную землю под бёдрами, смесь крови и семени, медленно стекающую по внутренней стороне бедра.
«Встать, — прошипел он себе, голосом, полным песка и сломанного стекла. — Встать, чёрт возьми!»
Она упёрлась ладонями в землю, оттолкнулась. Руки дрожали, как в лихорадке. Колени подогнулись. Она рухнула на четвереньки, и это положение, унизительное, животное, вызвало новый приступ тошноты. Голова закружилась. Перед глазами поплыли тёмные пятна.
Оставаться здесь было смертью. Эта мысль, отточенная годами войны, пронзила туман отчаяния. Тварь могла вернуться. Или прийти другая. Она была помечена. Запах крови, запах страха, запах... этого. Он витал вокруг неё, невидимый и губительный флаг.
Винтовка. Нож. Мысли метнулись к оружию, разбросанному по пещере. Оно лежало в двух шагах. Матовый металл приклада тускло блестел в полумраке. Спасение. Продолжение борьбы.
Она поползла. Не вставая на ноги. На локтях и коленях, как раненый зверь. Каждое движение отзывалось огнём внизу живота. Ткани внутри были разорваны, воспалены, и они ныли с каждым смещением костей таза. Она стиснула зубы, заглушая стон. Слёзы текли по грязным щекам сами собой, без её ведома, предательские и горячие.
Её пальцы нашли сначала нож. Холодная рукоять, обмотанная изолентой. Она сжала её так, что костяшки побелели. Потом дотянулась до винтовки. Притянула её к себе. Оружие было тяжёлым, неподъёмным для этих тонких рук. Она прижала его к груди, как ребёнок прижимает игрушку. Защита. Хоть какая-то.
Теперь нужно было выбраться из пещеры. Посмотреть на мир. Оценить угрозу. Составить план. Стандартный алгоритм действий солдата в тылу врага. Но алгоритм спотыкался о постоянный, навязчивый сигнал от тела. О боль. О липкость между ног. О дрожь в коленях.
Она подползла к выходу, к щели, пропускавшей серый свет пустоши. Остановилась у самого края, прислушиваясь. Ветер. Далекий скрежет металла. Ничего подозрительного. Высунула голову.
Пустыня простиралась до горизонта. Ржавые остовы машин. Обломки бетона. Холмистая, выжженная земля. Ни души. Твари
Инквизитор