— Ага... — усмехнулся он, услышав. — Нравится, сучка? Нравится, когда тебя заполняют как следует?
Он ускорился. Звук шлёпающей кожи, его тяжёлое дыхание, её сдавленные всхлипы — всё смешалось в похабную симфонию. Настя больше не боролась. Тело взяло верх. Оно отвечало на каждый толчок, сжималось вокруг него в такт, гнало эту волну позорного наслаждения всё выше.
Она чувствовала всё: каждую прожилку на нём внутри себя, жар его живота, прижимавшегося к её ягодицам, капли пота, падающие с его подбородка ей на спину. И свой собственный оргазм, который подкрадывался, неумолимый, как приговор.
— Хозяин... — выдохнула она, не сама, а её тело, её предательский голос.
Это, видимо, стало последней каплей для него. Он вскрикнул, дико и хрипло, вдавил её в пол всем своим весом и замер, изливаясь внутрь её уже оплодотворённого чрева. Горячая пульсация, заполняющая её ещё больше.
И этого оказалось достаточно. Конвульсия, острая и всепоглощающая, прокатилась по Насте снизу вверх. Она вскрикнула, закусив губу до крови, её тело выгнулось в немой судороге, сжимая его внутри с такой силой, что он простонал. Волны удовольствия, горького и стыдного, накрыли её с головой, смывая на миг и страх, и отвращение, и саму память о том, кто она такая.
Потом он вышел из неё. Резко. Оставив чувство пустоты и жгучего стыда. Настя лежала, не двигаясь, лицом в грязное тряпьё, слушая, как он застёгивает ширинку.
— Ладно, — сказал Хозяин, отдышавшись. — Можешь остаться. На ночь. Утром — посмотрим.
Он отошёл, его шаги затихли где-то в глубине подвала. Настя осталась лежать. Тело её горело, внутри всё было липко и горячо от смеси семени. На браслете мелькнуло новое уведомление: «Состояние: Оплодотворение (множественное). Источник: Человек (Хозяин). Ускоренное созревание активировано».
Она медленно подтянула к себе сброшенный халат, накрылась им. Дрожь, наконец, накрыла её — мелкая, неконтролируемая. Полковник Виктор Громов был мёртв. Осталась только Настя. Использованная. Заполненная. Принадлежащая.
И где-то в глубине, под грудой стыда и отчаяния, тлел крошечный, тёплый уголёк. Удовлетворение. Безопасность. На ночь.
Голос пришёл из темноты, с той стороны подвала, куда он ушёл. Низкий, привыкший к повиновению. — Настя. Иди сюда.
Она не двинулась сразу. Лежала под своим халатом, прислушиваясь к дрожи в собственных конечностях. Тело было тяжёлым, липким изнутри, живот — чужим и переполненным. Но приказ прозвучал. И часть её, та самая, что тлела тёплым угольком безопасности, уже откликнулась на него.
Настя отбросила халат. Холодный воздух подвала обжёг кожу, покрытую потом и высохшей спермой. Она поднялась. Ноги подкосились, мышцы бёдер горели от напряжения и непривычной работы. Она пошатнулась, ухватилась за груду ящиков.
— Я сказал, иди сюда. Не заставляй меня повторять.
Голос стал ближе. В нём не было злости. Была усталая уверенность в том, что его послушают. Всегда.
Она поплелась на звук, обходя груды хлама в полутьме. Единственная лампочка освещала центр подвала, а углы тонули во мраке. Оттуда, из глубины, исходил его запах — пот, сталь, кожгалантерея, мужчина.
Он сидел на развалившемся кожаном диване, прислонившись к стене. Рядом на ящике горела керосиновая лампа, отбрасывая прыгающие тени на его измождённое, покрытое шрамами лицо. Он был без верхней одежды, в застиранной серой майке, обтягивающей мощный торс. Шрамы были повсюду — старые, белые, и свежие, розовые. На коленях лежал разобранный автомат, тряпка и банка с маслом.
— Стой.
Она остановилась в двух шагах от него, опустив глаза. Видела свои босые, грязные ноги на цементном полу. Видела его сапоги, покрытые засохшей грязью и чем-то тёмным, похожим на кровь.
— Подними голову. На меня смотри.
Она заставила себя поднять взгляд. Его глаза были светлыми, почти бесцветными,
Фото для блога