— Чувствуются, — пробормотал он, водя ладонью по её низу живота. — Зародыши. Наливаются. Скоро распирать начнут.
От его прикосновения по телу пробежали мурашки. Отвращение. И — чёрт, нет — пробуждение. Тепло разлилось из-под его ладони, пошло глубже, между ног. Она стиснула зубы, пытаясь подавить эту телесную измену.
— На колени, — скомандовал он, убирая руку.
Настя опустилась. Бетон врезался в колени ледяной крошкой. Она смотрела на его сапоги, заляпанные грязью и чем-то бурым, похожим на кровь.
Он расстегнул ширинку. Звук — резкий, окончательный. — Ртом. Покажи, на что способна умная птичка.
Он достал свой член. Он был огромным, грубым, в выступающих синих венах, уже наполовину возбуждённым. Запах ударил в нос — концентрированный, густой, мужской. Настя закашлялась. Глаза застилали слёзы.
— Нет, — вырвалось у неё. Голос полковника. Твёрдый. Решительный.
Сапог прижал её к стене, к груде тряпья. Не больно, но неотвратимо. — «Нет» здесь не говорят. Здесь говорят «да, Хозяин». Повтори.
Она молчала. Дышала, задыхаясь от его запаха, от собственного унижения. Тело предавало её — внутри всё сжималось и пульсировало в такт бешеному сердцебиению. Влажно. Готово.
— Да... Хозяин, — выдавила она. Слова обожгли горло кислотой.
Он приблизил себя к её лицу. Головка, тёмно-багровая, влажная, коснулась её губ. Она сжала их. — Открой, — прошипел он. — Или я открою сам.
Настя открыла рот. Он ввёл себя внутрь. Не сразу, не грубо, а с медленной, давящей силой, заполняя собой всё пространство. Он упирался в нёбо, в горло. Слюна сразу наполнила рот. Она давилась, пыталась отодвинуться, но его рука вцепилась в её волосы, держала на месте.
— Вот так, — пробормотал он сверху. — Глотай. Работай языком.
Она зажмурилась, отрезая себя от реальности. Но реальность была здесь: солоноватый вкус его кожи, пульсация вены на ощупь, низкие стоны, которые он издавал. Его движения стали ритмичнее. Он использовал её рот, её горло, без намёка на нежность, только владение.
А тело Насти горело. Каждый толчок, каждый стон сверху отзывался жаркой волной внизу живота. Её бёдра сами по себе пошевелились, ища трения. Стыд был всепоглощающим, но физиология оказалась сильнее. Она была мокрой. Дико, постыдно мокрой.
Он вытащил себя из её рта, оставив её задыхаться, с подбородком, мокрым от слюны. — Неплохо. Для первой разы.
Потом он перевернул её, тем же грубым движением, пригнул к груде тряпья. Холодная, грязная ткань впилась в щёку. Она услышала, как он плюёт в ладонь. Поняла, что будет дальше.
— Нет, подожди, — залепетала она, и это был уже чистый, детский страх. — Там... там уже есть... от мутантов...
— Знаю, — просто сказал он. И приставил себя к её входу. Головка, теперь скользкая, упёрлась в неё. — Посмотрим, чьё семя крепче. Моё... или тварей.
И он вошёл. Медленно. Непреодолимо. Раздвигая её, уже растянутую и влажную от её же предательского возбуждения. Боль была тупой, глубокой, но не разрывающей — тело, к её ужасу, приняло его легко. Он заполнил её полностью, уткнувшись в самую глубину.
Хозяин замер на секунду, издав низкий, довольный стон. — Тесная. Горячая. И правда испорченная... слаще.
Потом он начал двигаться. Не спеша, с размашистыми, глубокими толчками, выбивающими из неё воздух. Каждое движение заставляло её тело вздрагивать. Руки Виктора вцепились в тряпьё, ногти впились в ладони. Он пытался думать о тактике, о местности, о чём угодно. Но всё тонуло в ощущениях этого юного, отзывчивого тела.
С каждым толчком внутри что-то зажигалось. Искры. Позорные, яркие искры удовольствия, расходившиеся от точки их соединения. Она стиснула зубы, чтобы не застонать. Но тихий, предательский звук всё равно вырвался из
случилось на рынке