Я знал это. Чувствовал кожей. Миша стоял у стены, прижавшись ухом к холодным панелям, и слушал, как стонет моя жена. Представлял, как она выглядит. Как двигается. Как я трахаю ее.
И от этой мысли мой член стал еще тверже.
Я закрыл глаза и представил его на своём месте. Представил, что это не я вхожу в Аню, а он. Что это его грязные руки с татуировками сжимают ее бедра. Что это его член — больше моего, толще, грубее — раздвигает ее стенки. Что это она стонет от его движений, а не от моих.
Я представил его лицо — сухое, суровое, с желтыми зубами. Представил, как он ухмыляется, когда Аня кричит. Как он шепчет ей на ухо что-то грязное, низким прокуренным голосом.
Я кончил.
Оргазм накрыл меня с такой силой, какой я не испытывал годами. Мое семя излилось в Аню, толчками, горячо и обильно. Я почувствовал, как она сжимается вокруг меня — она тоже кончила. Почти одновременно. Это было редкостью для нас.
Мы рухнули на постель, мокрые, тяжело дышащие. Я лежал на спине, Аня — на животе, уткнувшись лицом в подушку. Прошло несколько минут, прежде чем кто-то из нас заговорил.
— Ты слышал? — прошептала она. — Он выключил телевизор.
— Слышал, — ответил я.
— Он слушал нас.
— Знаю.
Она повернулась ко мне. Ее глаза блестели в темноте. Я не мог понять — от слез или от возбуждения.
— Мне не стыдно, — сказала она. — Почему-то мне не стыдно. Пусть слушает. Пусть знает, что у нас есть секс. Пусть завидует.
— Да, — ответил я.
За стеной снова зашуршали шаги. Потом включился телевизор — опять боевик, снова стрельба. Миша вернулся к своей жизни. А я уснул, чувствуя странное спокойствие. Мне было хорошо. Мне было даже лучше, чем обычно. И это пугало меня больше, чем любой стук в дверь.
Прошла неделя.
Я заметил, как Михаил начал приводить свое жилище в порядок. Сначала он вынес мусор — несколько мешков, которые стояли у его двери и пахли так, что в подъезд страшно было заходить. Потом поменял замки — старые, ржавые, на новые, блестящие. Потом, к моему удивлению, заказал окна — пластиковые, с двойным стеклопакетом. Рабочие ходили туда-сюда, мерили, стучали, сверлили. Миша командовал, давал указания, платил наличными.
Его лицо приобрело черты нормального, трезвого человека. Он побрился — сбрил ту страшную щетину, оставив аккуратную короткую бородку. Глаза перестали быть красными. Он даже купил новую одежду — не дорогую, но чистую, без дыр. Джинсы, футболки, куртку. Однажды я увидел его в спортивном костюме — он шел на пробежку. Утром. В семь часов.
— Миша, вы? — не удержался я.
— А что, не похож? — усмехнулся он. — Надо форму поддерживать. Я на зоне... — он осекся, но быстро нашелся: — Я на работе сидячей был. Вот теперь восстанавливаюсь.
Он начал спрашивать меня о том, где я покупал те или иные стройматериалы. Какую краску лучше взять, какой ламинат дешевле, где заказать нормальную сантехнику. Я отвечал, советовал, даже дал телефон проверенного мастера. Всё менялось. Всё становилось спокойнее.
Я считал, что он стал на путь исправления. Может быть, испугался, что мы нажалуемся. Может быть, понял, что так жить нельзя. Может быть, внутри него проснулась совесть. Я хотел в это верить.
Но было одно «но».
Когда мы встречались с ним в подъезде или во дворе, и со мной была Аня, он смотрел на нее. Не так, как раньше — с откровенной похотью и наглостью. Нет. Он смотрел иначе. Как дикарь, впервые увидевший женщину. Как человек, который долго был
Грязные увлечения