ключом общую дверь. В коридоре пахло едой — жареным луком, мясом, свежей выпечкой. Аня сегодня была дома — у нее выходной.
Я уже хотел открыть дверь своей квартиры, но заметил, что обе двери — моя и Миши — приоткрыты. Не заперты. Из-за двери Миши доносились голоса. Тихие, приглушенные.
Мне показалось это странным. Аня никогда не оставляла дверь открытой, когда была одна. И уж точно она не ходила к Мише в гости без меня.
Я подошел к его двери, толкнул ее. Она открылась бесшумно. Я заглянул внутрь.
Коридор был темным, но из кухни, в конце, пробивался свет. Я прошел на цыпочках — зачем, сам не знал, тело двигалось инстинктивно. И заглянул в дверной проем кухни.
То, что я увидел, заставило меня замереть. Сердце забилось где-то в горле.
Моя жена, моя любимая Анечка, сидела на коленях на полу. Прямо у ног Михаила. Он сидел на стуле — старом, скрипучем, — раздвинув ноги. Семейные трусы лежали рядом на полу. Он был полностью обнажен ниже пояса.
Он ел. На столе стоял яблочный пирог — тот самый, который Аня пекла вчера. Я помнил его запах, помнил, как она хвасталась, что получилось особенно вкусно. Миша отрезал кусок, отправил в рот, прожевал. И улыбнулся.
А моя Аня активно двигала головой у него между ног.
Я не мог поверить своим глазам. Сначала я подумал, что у меня галлюцинации — от давления, от слабости, от всего сразу. Но нет. Это было реально. Я видел каждую деталь.
Огромный член Михаила — толстый, с четко выделяющейся головкой, намного больше моего — пропадал в ее маленьком ротике. Она сосала его жадно, глубоко, с каким-то отчаянным усердием. Ее щеки втягивались, скулы ходили ходуном. Она делала это не в первый раз. Движения были отточенными, уверенными. Она знала, что делает, и делала это хорошо.
Ее губы — те самые губы, которые целовали меня по ночам, которые шептали мне «люблю», которые улыбались мне утром — сейчас плотно обхватывали чужую плоть. Ее язык скользил по его стволу, вылизывал головку, заставляя Мишу довольно щуриться.
Она иногда поднимала взгляд на соседа. Снизу вверх, с каким-то выражением — то ли благоговения, то ли преданности. Он лишь улыбался ей в ответ, поедая следующий кусок пирога.
Я стоял в коридоре, в десяти шагах от них, и не мог пошевелиться. Меня будто парализовало. Я открыл рот, чтобы что-то сказать — закричать, зарыдать, засмеяться — но не издал ни звука.
Аня была прекрасна в этой сцене. Волосы распущены, спадают на лицо. На ней был домашний халатик — короткий, шелковый, тот, который я дарил ей на годовщину. Халатик был расстегнут. Я видел ее грудь — она висела, когда она наклонялась вперед. Видел ее соски — твердые, возбужденные.
Она была возбуждена. От того, что делала.
Я развернулся. Тихо, как мышь, прошел обратно в коридор. Зашел в свою квартиру, закрыл за собой дверь. Прошел в спальню, лег на кровать.
Я смотрел в потолок. В голове было пусто. Ни мыслей, ни эмоций — только какая-то вата. Было тошно — от болезни, от происходящего, от того, что я только что увидел. Но тошнота была не физической. Это была тошнота души.
Я понимал, что сейчас я не в состоянии что-то сделать. Слишком слаб, слишком разбит, слишком потрясен. Надо отдохнуть. Надо лечь, закрыть глаза, переварить информацию. А потом — потом что-то решать.
Я засыпал. Сон накрыл меня, как черная вода.
Но внезапно мой сон прервал стон.
Он доносился через стенку. Тот самый стон, что я слышал по ночам во время нашего секса. Тот самый, от которого у меня вставало и замирало сердце.
Все в жизни бывает!