К Полине. К её маленькой, ёжащейся фигурке, к коротким волосам, к большим испуганным глазам. Взгляд Виктора скользит по ней, быстрый, диагноз уже поставлен. Уязвимость. Легкая добыча. Он делает медленную затяжку, выпускает дым. Ничего не говорит. Его четверо приятелей, такие же коренастые, одетые в камуфляж, стоят чуть поодаль, молчаливые и внимательные, как сторожевые псы. Они ждут только знака.
— Мам, — тихо, так, чтобы слышала только она, говорит Алиса, продолжая толкать стеллаж. — Клык. Он смотрит.
— Я вижу, — отрезает Оксана. — Работай.
— Он не просто смотрит. Он... считает.
В её голосе — не детский страх, а холодное, академическое осознание угрозы. Оксана это слышит. И от этого сжимается ещё сильнее. Она знает Виктора. Знает его историю браконьерства, его счёт к их семье после того, как Алексей в последний раз «наступил ему на хвост». Знает, что в его мире закон — это сила, а право — у того, у кого патронов больше. И теперь её Алексей мёртв. А закон, который он представлял, умер вместе с ним здесь, в этом ярко освещённом аду.
Стеллаж с скрежетом встаёт на место, перекрывая примерно треть проёма. Мало. Очень мало. Оксана выпрямляется, давя на вспыхнувшую в пояснице боль. Она оглядывает зал. Человек сорок, не больше. Остальные либо ушли с первыми паникёрами в туман, либо последовали за отцом Артемием в его «молельную». Тишина, насколько это возможно в такой ситуации — приглушённый плач, шёпот, тяжёлое дыхание.
И тут снаружи доносится звук.
Не крик. Не вой. Что-то влажное. Чавкающее. Как будто что-то большое и слизистое медленно ползёт по асфальту, по стенам, шурша множеством мелких, хитиновых лапок. Звук приближается. Затихает. И потом — стон. Женский стон.
Он пробивается сквозь стекло и баррикады, низкий, протяжный, лишённый всякой надежды. В этом стоне нет уже страха, нет борьбы. В нём — только пустота, покорность и глубокая, утробная боль. Стон обрывается так же внезапно, как и начался. А влажное шуршание за стенами усиливается, множится, будто этих существ стало больше.
В зале воцаряется мёртвая тишина. Даже плач детей стих. Все смотрят на затянутое туманом стекло. Полина непроизвольно делает шаг назад, натыкаясь на мать. Оксана чувствует, как всё её тело дрожит.
— Боже правый... спаси и сохрани... — бормочет какая-то старушка у полок с крупой.
Эту тишину взрывает Сергей. Его нервное напряжение, копившееся всё это время, вырывается наружу истерикой.
— Чё вы уставились?! — он кричит, его голос срывается на визг. — Вы слышали?! Они её трахают! Эти твари её трахают! Мы все тут сдохнем!
Один из его приятелей пытается его схватить за руку, но Сергей дёргается, его глаза бешено бегают по залу. — Надо валить! Пока не поздно! Клык, давай, у тебя же стволы! Прорвёмся!
Все взгляды обращаются к Виктору. Он медленно, с наслаждением, гасит о ботинок окурок. Поднимает глаза. Смотрит на Сергея не как на человека, а как на надоедливого комара.
— Заткнись, сопляк, — произносит он тихо, но так, что слова падают, как камни. — Или я тебя самого туда выброшу, на разведку. Мои стволы — для моей шкуры. И для того, кто мне полезен.
Его взгляд снова скользит к Оксане. — А полезен сейчас будет порядок. Кто тут у нас за порядок отвечал? А, да. Волкова.
Оксана чувствует, как по спине пробегает холодок. Она выпрямляется, отодвигая Полину за себя. Алиса встаёт рядом, плечом к плечу.
— Что ты хочешь, Виктор? — её голос звучит ровно, по-служебному. Но она знает, что он слышит напряжение в нём.
— Вижу, баррикаду строим, — говорит Клык, не вставая с ящиков. — Дело хорошее. Только
Витькина теща