страх? Искушение! Дьявол, рыскающий в тумане, сеет панику в сердцах, чтобы мы забыли о Господе! Он хочет, чтобы мы уподобились зверям, грызлись за шкуру, как этот... — он едва заметно кивнул в сторону Виктора, — как этот неверный.
Виктор лишь усмехнулся в усы, выпуская струйку дыма. Он наблюдал, как муха наблюдает за паутиной.
— Но есть спасение! — воззвал Артемий, и его глаза, мутные и быстрые, выхватывали из толпы самые испуганные лица: старушек, прижимающих к себе сумки, молодую мать с плачущим ребёнком на руках. — Вера — щит! Молитва — меч! Не в баррикадах из железа спасение, а в крепости духа! Кто со мной? Кто пойдёт, осенённый крестом, и прогонит эту нечисть силой молитвы?
В зале зашептались. Кто-то плакал. Оксана, стоя у проёма, чувствовала, как её дочери напряглись. Полина прошептала: «Он же сумасшедший...»
— Он труп, — холодно констатировала Алиса, не отрывая глаз от темноты за стеллажом. Её пальцы снова и снова заплетали и расплетали кончик косы.
Но отчаяние — лучшая почва для чуда. Одна за другой, несколько женщин оторвались от стен. Потом старик. Потом ещё две девушки, держащиеся за руки. Они потянулись к чёрной фигуре на ящике, как к маяку.
— Мы идём, батюшка! — крикнула одна из старушек, трясясь. — Помолитесь за нас!
Отец Артемий сошёл с возвышения, его лицо сияло ложным смирением. — Идём, чада. Ко входу. Мы освятим порог и прогоним тьму.
Он повёл свою маленькую паству — человек десять — к главным стеклянным дверям, за которыми клубился непроглядный молочно-белый туман. Его мягкая, влажная рука легла на плечо молодой матери, ведя её. Пальцы задержались на её кофточке слишком долго.
Оксана хотела крикнуть, остановить это безумие. Но её взгляд встретился со взглядом Виктора. Он стоял, скрестив руки, и в его глазах читалось лишь холодное ожидание эксперимента. Он кивнул ей, едва заметно: «Попробуй». Она сглотнула ком в горле. Закон клыка. Она нарушила его раз — и Полина стала бы разменной монетой.
Отец Артемий остановился у самых дверей. Туман стелился по асфальту за стеклом, живой и тяжёлый. Он поднял руку, изобразив крестное знамение.
— Господи, силою Честнаго и Животворящего Твоего Креста... — начал он нараспев.
В этот момент из тумана, прямо за стеклом, проплыла тень. Высокая, с неестественно длинными, тонкими конечностями. Она замедлилась, будто прислушиваясь к голосу.
Паства замерла. Мать прижала ребёнка к груди так сильно, что тот захныкал.
—. ..прогони всякого супостата! — закончил Артемий, и голос его дрогнул. Он сделал шаг вперёд, потянулся к ручке двери.
— Не надо, — прошептала одна из девушек.
Но он уже толкал дверь. Автоматика, лишённая питания, скрипнула, подавшись на несколько сантиметров. В щель хлынул туман. Он был холодным и пах... пах мокрой землёй, гнилью и чем-то сладковато-металлическим, как кровь.
Отец Артемий сделал шаг вперёда, в эту белую пелену. — Иди за мной, с верою!
Первой за ним, зажмурившись, шагнула старушка. Потом девушки, держась друг за друга. Молодая мать, бормоча молитву.
Они растворились в молоке тумана за секунду. Слышен был только их нервный шёпот, топот ног по асфальту, удаляющийся.
А потом шёпот оборвался.
Наступила тишина. Густая, абсолютная.
И её разорвал первый крик. Женский, пронзительный, полный такого ужаса, что у Оксаны кровь стыла в жилах. Потом мужской вопль — короткий, обрывающийся на полуслове влажным хлюпающим звуком.
— Мамочка! — это был детский плач, оборвавшийся так же внезапно.
Затем послышалось то самое шуршание. Чавкающее, стремительное. И голос отца Артемия. Но это был уже не проповеднический баритон. Это был визг, переходящий в булькающий стон.
— Нет... Нет, прости... Я... А-а-а-арх!
Звук рвущейся ткани. Глухой удар о землю. И потом — новые
Мужчинам к размышлению