дыра большая. И народ нервный. Нужно, чтобы кто-то за эту дыру отвечал. Кто первый встретит гостей, если они решат зайти.
Он делает паузу, давая словам просочиться в сознание всех, кто его слышит.
— Ты, Оксана, полицейский. Ты и твоя пай-дочка, которая форуму нацепила. Вы — в первую линию. У проёма. Со своим стеллажиком. А мы, — он кивает головой на своих людей, — обеспечим тыл. И порядок внутри.
В зале проносится вздох — не возмущения, а облегчения. Люди смотрят на Оксану не как на спасительницу, а как на приемлемую жертву. Козла отпущения. Кто-то даже кивает.
— Вы с ума сошли? — вырывается у Алисы. Она делает шаг вперёд, её глаза горят. — Это бессмысленно! Нас там перебьют в первую же секунду!
— А здесь, птичка, тебя перебьют в любую, — спокойно отвечает Виктор. Его глаза холодно блестят. — Только здесь ещё и твою сестрёнку на глазах у мамаши. Выбирай.
Полина издаёт тихий, сдавленный звук. Её рука вцепляется в рукав Оксаны.
Оксана кладёт свою окровавленную ладонь поверх её пальцев. Сжимает. Она смотрит на Виктора, на его уверенную, расслабленную позу. На его людей, руки которых уже небрежно лежат на поясах, где угадываются рукояти ножей. Она смотрит на испуганные, озлобленные лица вокруг. На отца Артемия, который наблюдает из своего «святилища», и на его лице читается не сострадание, а любопытство — как на спектакле.
Закон умер. Здесь теперь закон клыка и страха.
— Хорошо, — тихо говорит Оксана. Слово вырывается у неё, как выдыхаемый воздух.
— Мама! — шипит Алиса.
— Молчать! — обрывает её Оксана, и в её голосе впервые за этот кошмар звучит та самая сталь, которая заставляла трепетать хулиганов всего посёлка. Она смотрит на дочь. — Мы займём позицию у проёма. Это приказ.
Алиса замирает, её лицо становится каменным. Она видит в глазах матери не поражение, а расчёт. Страшный, безвыходный расчёт. Она отворачивается, её челюсть напряжена.
Виктор довольно хмыкает. — Умная женщина. Цени свою шкуру. Пока можешь.
Он спрыгивает с ящиков, его движения плавные, мощные. Подходит к своей группе, что-то тихо говорит. Один из браконьеров кивает и направляется к отделу с инструментами, явно в поисках чего-то более основательного, чем стеллаж.
Оксана отводит дочерей в сторону, к их жалкой баррикаде. Она берёт Полину за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Ты стоишь между мной и Алисой. Ты не высовываешься. Ты не издаёшь ни звука. Поняла?
Полина кивает, её глаза огромные, полные слёз.
— Алиса. Ты берёшь левый фланг. Любой мусор, любой предмет в руки. Целиться в голову, если она есть, или в центр массы. Не жалей сил.
— У нас нет оружия, — сквозь зубы говорит Алиса.
— Тогда будем оружием сами, — отвечает Оксана. Её взгляд падает на свои окровавленные ладони. Она стирает кровь о брюки, оставляя ржавые разводы. Боль проясняет сознание.
Снаружи снова раздаётся шуршание. Ближе. Прямо за тонкой металлической стеной погрузочной. Все замирают.
И тут из темноты самого проёма, из-за их стеллажа, доносится слабый скрежет. Что-то царапает металл снаружи. Медленно. Методично.
Оксана медленно разворачивается, ставя себя между этим звуком и дочерьми. Её сердце колотится где-то в горле. Она сжимает кулаки. Готова.
А Виктор, стоя у своей импровизированной «командной точки», закуривает новую самокрутку. Его лицо освещено вспышкой зажигалки. На нём — тень улыбки.
Тишину, натянутую как струна, разорвал отец Артемий. Он поднялся на ящик с консервами, его ряса неестественно чернела под мертвенным светом ламп. Руки сложил на груди, лицо осенил выражением скорбного смирения.
— Чада мои! Сестры! — его голос, тихий и нарочито певучий, заполнил зал, перекрыв даже скрежет за дверью. — Что есть этот
порка за плохую успеваемость