Мы ругались всю ночь. Нет, неправильное слово. Ругаются, когда двое бьют друг друга словами, как боксеры перчатками. У нас же был бой без правил, где я вообще не поднимал рук. Вика кричала, я молчал и - что хуже всего - улыбался. Эта дурацкая защитная реакция, которая бесит женщин еще больше, чем сами провинности.
— Тёма, ты понимаешь, что это из-за тебя? - голос ее срывался на петушиный фальцет, потом снова набирал силу. - Ты привел их. Ты оставил их без присмотра. Ты не повесил шторы. Ты, ты, ты!
— Да ладно тебе, Вика, - я развел руками, чувствуя, как моя улыбка становится все более идиотской. - У них тут тетки одни, бабушки в платочках. Они таких, как ты, только в журналах видели, вот и засмотрелись. Смотрели же только.
— Значит, теперь каждый, кто захочет, может смотреть на меня голую? - она стояла посреди спальни, сжимая кулаки. В белой футболке и домашних штанах она казалась подростком - худенькая, растрепанная.
— Нет, конечно, - я подошел, хотел обнять, она отшатнулась. - Но тут так получилось.
— Так получилось. - Она произнесла эти слова так, будто пробовала их на вкус, и вкус ей не понравился. - Это плохо, Тёма. Обо мне слух пойдет по деревне. Ты знаешь, как это происходит? Увидят голой - расскажут, что я сама им показывала. Или что я с ними... ну, ты понял.
— Да ладно тебе, ничего не расскажут. Мужики - они же не бабы, языками трепать не будут.
Вика посмотрела на меня с таким выражением, будто я только что сказал, что земля плоская.
— Ты серьезно? Мужики - самые страшные сплетники. Просто они делают это под видом «жизненных историй». «Слышь, а у новых-то жена - огонь, я такое видел...» - и поехало. К вечеру в трех магазинах будут обсуждать, как я танцевала перед ними стриптиз.
Я хотел возразить, но понял, что она, возможно, права. Деревня - это большой коммунальный дом, где все всё про всех знают. И переехав сюда, мы не купили себе анонимность. Мы купили себе публичность, только без возможности закрыться в квартире и сделать вид, что соседей не существует.
— Прости, - сказал я наконец. Без улыбки. Без оправданий. Просто - прости.
Вика села на край кровати, обхватила себя руками. Я сел рядом. Молчали. Тишина была тяжелой, как бетонная плита.
— Тёма, я просто испугалась, - сказала она тихо, уже не крича. - Они так смотрели. Я не привыкла. Мало ли что у них на уме. Подумают - городская, легкодоступная, сама приехала, сама разделась. Знаешь, они быстро руки распускают.
Я удивился. Вика всегда казалась мне человеком, который вырос в тепличных условиях.
— Откуда ты так много знаешь про деревенских мужчин? - спросил я.
Она замолчала. Надолго. Так надолго, что я уже подумал - не ответит. Потом медленно, будто вытаскивая из себя что-то липкое и болезненное, сказала:
— Ну, я же из маленького города. И все лето проводила в деревне.
Она замолчала снова. Я ждал. В воздухе повисло что-то недосказанное - тяжелое, темное, как тот самый перегар от Бориной компании.
— Вика, - осторожно сказал я. - А дальше?
— Что?
— Ну, ты говорила, что лето проводила в деревне.
— Ну да. И видела там таких. Они все примерно одинаковые. Дерзкие, наглые, прямые. Не стесняются и потрогать там. А потом слухи распускают, что девушка эта легкомысленная, и остальные уже не стесняются тебя лапать, и думают, что и им ты будешь рада.
Она говорила общими словами - о девушках, о мужчинах, о каких-то абстрактных «них». Но я чувствовал,
Командировка жены