соревнование, в котором может быть только один победитель… сомневаюсь, что у нас когда-либо был шанс. Надеюсь, Мария и Ричард найдут способ всё преодолеть и построить хороший брак.
— А что насчёт нас? — спросила она, внимательно наблюдая за мной. — Какой брак у нас тогда может быть?
Я сидел молча. Я думал об этом до тошноты. Смогу ли я вернуться к тому браку, который был до того, как я услышал всё это? Нет. Стоит ли мне выбрасывать двадцать лет крови, пота и слёз в развод? Я не знал. Что могла сделать или сказать Бетти, чтобы начать восстанавливать хоть немного моего доверия к ней? На самом деле… ничего. Тогда какой брак возможен без доверия в его основе? Я понятия не имел. Как я уже сказал… до тошноты.
— Думаю, наш брак будет больше похож на жизнь соседей по комнате, где каждый отвечает за свои собственные нужды и счастье. Это не тот брак, о котором я мечтал, но на ближайшее время этого хватит. Я не очень представляю, как это будет выглядеть через годы. Наверное, это будет зависеть от того, как мы с тобой справимся с изменениями.
— Терри, прости, что я сказала те вещи.
Её голос дрожал, был полон эмоций. Я знал, что ей больно; после двадцати лет брака некоторые вещи всё ещё были очевидны. Однако я не мог точно понять, почему ей больно. Из-за того, что она так сильно меня ранила? Мне показалось, что в её глазах было настоящее раскаяние, но, возможно, я просто хотел это увидеть. А может, она просто поняла, что её власть надо мной ослабевает. Я не был уверен. Вот печальный результат предательства доверия: тот, кого предали, уже никогда не может быть полностью уверен, что всё именно так, как выглядит.
— Мне жаль, что я причинила тебе такую боль, — сказала она со слезами на глазах. — Ты должен понять, что я действительно тебя люблю.
— Нет, Бетти, это ты должна понять: я действительно тебе не верю. Может, ты и сожалеешь. Я тоже, но это ведь ничего не меняет, правда?
У неё не было ответа — или, по крайней мере, такого, который, как она знала, я бы принял. Поэтому наш разговор закончился не громко, а скорее тихим всхлипом. Я не был уверен, действительно ли она сожалеет о том, как всё обернулось, или только о том, что всё меняется. Эгоистично мне хотелось верить, что во мне всё ещё есть для неё какая-то любовь, потому что я хотел, чтобы ей было так же больно, как и мне. Конечно, она это скроет; проявлять такие эмоции для неё означало проявлять слабость.
Я надеялся, что этот ужасный случай напомнит ей, что она любит и нуждается во мне. Я боялся, что наш последний разговор был всего лишь очередной уловкой, чтобы вернуть меня без особых изменений. Реалистично я понимал, что она, скорее всего, чувствует и то, и другое. Я молился лишь о том, чтобы на этот раз её любовь ко мне оказалась сильнее, чем потребность в контроле и самосохранении.
Ответ я получил примерно через неделю.
Однажды ночью Бетти застала меня врасплох. Она вошла в мою спальню посреди ночи и голая скользнула ко мне в постель. Я выпрыгнул из кровати, словно рядом положили скорпиона.
— Какого чёрта ты делаешь? — вскрикнул я.
— А как ты думаешь? — огрызнулась она, явно раненая моей реакцией. — Разве не об этом всё? Пока Терри получает свою регулярную порцию, он не будет дуться, верно?
Самосохранение победило. Вся моя досада, вся злость, обида и
Снегурочка. Часть 6. Стужа.