не понимая. Другие, побледневшие под масками из пыли и гари, шатаясь, с пустыми глазами шли навстречу вражеским копьям, предпочитая быструю смерть плену.
А Народ Пепла надвигался стеной безумия. Полуголые всадники с телами, раскрашенными в кроваво-красные и угольно-чёрные узоры, с автоматами на ремнях и пучками стрел, зажатыми в зубах. Их головные уборы были кошмаром таксидермиста и портного: перья, рога, лоскуты ярких тканей, вплетённые в дреды вместе с высушенными кистями рук мелких животных, которые болтались, как жуткие побрякушки. Лица были размалёваны грубо, нелепо, превращая их в труппу верховых клоунов из самых тёмных глубин подсознания.
Они не просто убивали. Они оскверняли. Они срывали с мёртвых одежду, хватая и живых, и мёртвых за волосы, отрывая скальпы одним резким движением. Они рубили направо и налево, отсекая руки, ноги, головы. Некоторые, опустившись на колени рядом с ещё дышащими телами, вспарывали животы, запускали внутрь руки и, воздевая окровавленные кулаки, полные синих кишок и гениталий, издавали победные вопли. Они катались в лужах крови, перемазываясь в ней с головы до ног, будто принимая ритуальную ванну.
А потом началось худшее. Группы воинов, опьянённых кровью и властью, набрасывались на ещё живых, но тяжело раненых на’ви, прижимали их к земле. Женщин, мужчин - всё равно. Раздавались нечеловеческие крики — уже не от боли ран, а от нового, глумливого насилия. Дикари что-то кричали друг другу, их голоса хрипли от напряжения и восторга.
Деревня была не просто захвачена. Она была поглощена, переварена и выплюнута в виде кровавого месива за считанные минуты.
Воздух был густым, как бульон — от дыма горящих хижин, пороховой гари, запаха палёной плоти и медной, всепроникающей вонью крови. Вопли, хрипы, треск огня и сухие щелчки добивающих выстрелов сливались в единый, оглушительный гимн уничтожения.
За всем этим Куорич наблюдал со своей позиции на окраине бойни. Он стоял неподвижно, лишь глаза холодно скользили по полю, оценивая эффективность, дислокацию, уровень сопротивления. Вот она, думал он без тени эмоций, настоящая война. Дикая, неконтролируемая, иррациональная. Как и вы сами. Ваши духи, ваша Эйва... где они теперь? Он не получал никакого удовольствия от происходящего. Даже наоборот. Он был солдатом, а не дикарем. Он видел инструмент — грубый, опасный, но невероятно эффективный. Он делал свою работу: изучал, тестировал, направлял. Варанг и её орда были молотом. А он определял, куда этот молот должен ударить.
Варанг же веселилась. По-настоящему. Она носилась среди дыма и пламени на своём икране, поливая из огнемёта всё, что могло гореть: хижины, сложенные припасы, даже тела. Её смех резал воздух. Она целилась в убегающих, в раненых, и с наслаждением наблюдала, как они превращаются в живые факелы, мечущиеся и кричащие, пока не падали, обугленные. Её стройная фигура, озарённая отсветами пожара, мелькала в клубах чёрного дыма, как демон из древнего мифа. Её грудь тяжело вздымалась, но не от усталости — от переизбытка энергии, от адреналина, который не находил выхода в одном лишь убийстве. Пламя отражалось в её огромных глазах крошечными, пляшущими адскими огоньками. Она облизнула губы.
Затем, насытившись огнём, её возбуждение нашло новый выход. Её взгляд, горящий нечеловеческим огнём, нашёл Куорича. Она бросилась к нему, не бегом, а стремительным, хищным движением гепарда. Пыль клубилась за её пятками. Она не сказала ни слова. Смысл слов растворился в грохоте падающих балок и предсмертных стонов. Вместо этого она, оказавшись перед ним, резко развернулась спиной и стала на четвереньки, её хвост высоко взметнулся, призывно задрался, обнажая влажную, запачканную пеплом и кровью щель между синих, напряжённых ягодиц.
Куорич не стал ждать. Не было ни прелюдии, ни вопроса. Он подошёл сзади, одной рукой
любимый Ростик .