Но, как правило, многим мамочкам насколько приятно, что даже после полного лечения они не прекращают давать сыновьям...в свои попки.»
Её слова, произнесённые таким бесстрастным тоном, ударили меня прямо в матку. Я снова накрыла его член ртом и задвигалась быстрее. Моя рука поднялась и обхватила то, что не помещалось в рот, и начала работать в такт.
— «А... частота?» — спросила я снова, на секунду отрываясь, чтобы перевести дух.
— «В идеале — после каждого орального сеанса — ответила она — Оральная стимуляция подготавливает, разогревает, запускает процесс. Анальная — завершает, обеспечивает тотальный дренаж. Как главный и финальный аккорд в терапии.»
«Главный и финальный аккорд...»
Я представила это. Сначала мой рот. Потом... моя попка. Он будет входить в меня туда. Выпускать всё, что не смог выпустить в мой рот. В самую глубину!
Я застонала сама, не в силах сдержаться, и этот стон, густой и влажный, застрял у меня в горле, пока я снова и снова насаживалась на его член.
Сережа был уже на грани. Его дыхание стало прерывистым, живот ходил ходуном. Его руки отпустили простыню и впились в мои волосы, уже не прося, а требуя глубже, быстрее.
— «Мамуль... я сейчас...» — простонал он.
— «Давай, сыночек — прохрипела я прямо на его кожу, не отпуская — Кончай. Прямо маме в рот. Всё, что накопилось. Всю свою боль.»
Это стало сигналом. Его тело выгнулось дугой. Он издал сдавленный, звериный рык. И я почувствовала знакомую, мощную пульсацию у себя в горле. Первый выброс ударил с такой силой, что я подавилась. Густой, горячий, ещё более горький, чем обычно, поток заполнил мне рот. Я старалась глотать, но его было слишком много, и слишком быстро. Второй толчок, третий... Они били прямо в гортань. Сперма выливалась у меня из уголков губ, стекала по подбородку. Я не отпускала, высасывая, вытягивая каждую каплю, чувствуя, как его тело бьётся в конвульсиях. Это длилось долго. Очень долго!
Когда последние спазмы стихли, я оторвалась, тяжело дыша. Мой рот, подбородок, даже шея — всё было в липкой, белой жидкости. Я сидела на коленях, не в силах пошевелиться, и смотрела, как его член, всё ещё монструозный, медленно опадает, покрытый теперь нашей «общей смесью.»
Ирина встала из-за стола и подошла. Она протянула мне упаковку влажных салфеток. Я машинально взяла и начала вытирать лицо. Вкус стоял во рту непередаваемый — горький, терпкий, отдающий чем-то металлическим, будто отчаянием.
— «Хороший объём — констатировала она, снова взглянув на Сережу — Но, как мы и говорили, недостаточный для облегчения. Видите? Наполнение возвращается уже сейчас.»
И правда, даже сейчас, после такой мощной разрядки, его член не стал полностью вялым. Он лежал на животе, всё ещё внушительный, и под кожей виднелась упрямая твердь.
Ирина вернулась к столу, что-то написала на бланке.
— «Я продлеваю вам больничный ещё на неделю. Но, Надежда Петровна — она посмотрела на меня строго — к следующему визиту я ожидаю отчёта не только об оральных сеансах. Прочтите руководство. Обсудите с сыном. Начните с подготовки. Используйте релаксанты из аптечки, которую я выпишу. Это не вопрос желания. Это вопрос необходимости!»
Она протянула мне новый бланк и листок с рецептами. Я взяла их дрожащими пальцами, спрятала в сумку вместе с тем проклятым буклетом.
— «Спасибо — пробормотала я, поднимаясь с колен. Ноги дрожали.
— «Одевайся, Сережёнька — сказала Ирина ему — И помни: мамин рот — это хорошо. Но мамина попка — еще лучше!»
Мы молча одевались. Сережа с трудом натянул джинсы на свою ещё чувствительную плоть. Я поправила платье, смахнула последние следы со своего лица. Мы вышли из кабинета,
Мои летние забавы