— Потому что это были Вы. Потому что я это заслужил. Потому что после этого я стал... чище, что ли. Лучше.
Варвара задумчиво погладила меня по голове.
— А знаешь, о чём я думала, когда розги опускала?
— О чём, Госпожа?
— О том, что тебя, Илья, надо бы сечь почаще, — сказала она просто. — Не для боли, а для пользы. Чтобы покорность в тебе воспитывать. Безусловное подчинение женской воле. Ты сам говорил, что мечтаешь преклоняться перед женщинами. А преклонение — оно через боль и унижение идёт. Через смирение.
Слова Её падали мне в душу, как семена в благодатную почву.
— Я понимаю, Госпожа, — прошептал я. — Я тоже об этом думал. Думал, как бы сделать так, чтобы порки стали... регулярными.
Варвара оживилась, села прямее.
— Ну-ка, ну-ка, рассказывай.
— Я думал поговорить с матушкой, — признался я. — Сказать, что чувствую пользу от наказания. Что хочу стать лучше. Попросить её... ну, чтобы время от времени... как в старые времена...
— Сама будет пороть? — уточнила Варвара.
— Нет, — я покачал головой. — Матушка говорила, что своё отсекла. Что теперь меня должны наказывать те, кто ниже. Чтобы гордыню смирять. Я думаю, если попросить, она снова Вам прикажет.
Варвара задумалась. Глаза её блестели в полумраке, и я видел, как в них загорается какой-то новый, опасный огонёк.
— Это хорошо, Илья, — сказала она медленно. — Только я вот что думаю. Одной порки в кабинете, тайком, мало. Чтобы по-настоящему смирить гордыню, нужно... унижение. Публичное.
У меня перехватило дыхание.
— Публичное?
— Да. Чтобы при свидетелях. При твоей матери, например. При сестре. Чтобы они видели, как тебя секут, как ты кричишь или терпишь, как потом благодаришь. Чтобы стыд был — не только от боли, но и от того, что на тебя смотрят. Что ты — мальчишка, которого при всех наказывают, как маленького.
Я представил себе эту картину. Гостиная. Матушка в кресле с вязанием. Марина у окна с любопытным взглядом. Лавка посреди комнаты. Я на ней — со спущенными штанами. И Варвара с розгами в руке, подходящая близко-близко...
Сердце моё забилось где-то в горле. Мне было страшно. Мне было стыдно. Мне было... сладко.
— Вы думаете, Госпожа, матушка согласится?
— Думаю, да, — кивнула Варвара. — Твоя мать — женщина умная. Она понимает толк в воспитании. Если ты сам подойдёшь и попросишь, скажешь, что чувствуешь потребность в регулярном исправлении — она оценит. А про публичность... скажем, что так действеннее. Что при свидетелях урок лучше усваивается.
Она помолчала, поглаживая меня по голове.
— И ещё, Илья. Ты когда просить будешь, на колени перед ней встань. Как передо мной. Пусть видит, что ты научился покорности. Это её убедит лучше любых слов.
— Я сделаю, Госпожа, — пообещал я, чувствуя, как внутри всё трепещет от предвкушения.
Варвара удовлетворённо кивнула.
— А теперь ступай. И думай о том, что я сказала. Потом расскажешь, как поговорил с матерью.
Я поцеловал Её ноги на прощание и выскользнул в тёмный коридор. В голове у меня шумело, сердце колотилось, но мысли были удивительно ясными.
Я знал, что сделаю это. Я пойду к матушке, встану на колени и попрошу о регулярных наказаниях. Попрошу, чтобы меня секли при всех. Чтобы стыд и боль сделали меня тем, кем я должен быть — покорным слугой женщин, рабом их воли.
И пусть мне было страшно. Пусть при одной мысли о том, как Марина будет смотреть на мои голые ягодицы под розгами, кровь приливала к лицу. В этом страхе, в этом стыде было что-то
Половинка