такое, что манило меня сильнее любого удовольствия.
К тому же это был путь, указанный моей Госпожой, и я готов был пройти его до конца.
***
Я ждал подходящего момента три дня. Матушка была то занята, то раздражена, то уезжала с визитами. Но в четверг после обеда, когда отец уехал в собрание, Марина ушла к подруге, а в доме воцарилась благостная тишина, я понял: час настал.
Матушка сидела в малой гостиной с книгой. Это было Её время — послеобеденный отдых, когда Она пила кофе и читала французские романы. Я вошёл неслышно, приблизился и опустился на колени прямо перед Ней, так что мои глаза оказались на уровне Её колен.
Анна Николаевна подняла взгляд от страницы, и тонкие брови Её удивлённо поползли вверх.
— Илья? Что с тобой? Ты здоров?
— Здоров, маменька, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пришёл просить Вас о милости. И о наставлении.
Матушка отложила книгу, выпрямилась в кресле. В глазах Её зажглось любопытство.
— Ну-ка, ну-ка. Что за милость? И почему на коленях?
— Потому что так правильно, — сказал я, глядя в пол. — Потому что перед женщиной, перед матерью, перед Госпожой — мужчина должен стоять на коленях. Так меня научили. Так я понял.
— Научили? — переспросила матушка с интересом. — Кто же?
— Жизнь, маменька. И... и мои собственные размышления. Я много думал после той порки, что Вы приказали мне устроить. И понял, что она пошла мне на пользу. Я стал спокойнее. Стал лучше понимать своё место. И я подумал... я хочу просить Вас, чтобы такие наказания стали для меня регулярными и публичными.
Матушка молчала долгую минуту. Я слышал, как тикают часы на камине, как потрескивают дрова в печи, как стучит моё собственное сердце.
— Встань, — сказала она наконец. — Нет, не вставай. Останься. Так и говори.
Она наклонилась вперёд, опираясь локтями о колени, и я чувствовал на себе Её пристальный, изучающий взгляд.
— Объясни, Илья. Зачем тебе это?
— Чтобы смирять гордыню, маменька, — ответил я, и слова полились сами собой, как будто кто-то диктовал их мне изнутри. — Я чувствую в себе много дурного. Я грубил сестре. Я позволял себе непочтительные мысли о Вас. Я... я мальчишка, который мнит о себе слишком много. А порка... она ставит на место. Она напоминает, что я ещё не мужчина, что я должен слушаться, что я обязан учиться почтительности.
— Почтительности к кому?
— К женщинам, маменька. К Вам прежде всего. К сестре. К будущей жене, если Бог пошлёт. Я хочу научиться относиться к женщине как к высшему существу. Служить ей. Преклоняться перед ней. А для этого нужно смирение. Настоящее, глубокое, выстраданное.
Я поднял глаза и встретил Её взгляд. В нём не было насмешки — только задумчивость и что-то похожее на одобрение.
— И ты думаешь, что розги этому научат?
— Думаю, да, маменька. В старину так и воспитывали. Не только мальчиков, но и взрослых мужчин. Чтобы помнили, кто в доме хозяин. Чтобы знали своё место.
Матушка чуть заметно усмехнулась.
— Хозяин, то есть хозяйка в доме — я. Это ты правильно заметил. И отец твой это знает, слава Богу. Но ты... ты у меня бунтарь иногда бываешь. Особенно с сестрой.
— Потому и прошу, маменька. Чтобы не было бунтов. Чтобы язык не смел нагрубить женщине. Чтобы в голове засело: перед женщиной — на колени, женщине — послушание.
— А почему публично? — спросила вдруг матушка. — Ты просишь, чтобы тебя секли при всех?
Я глубоко вздохнул.
— Да, маменька. Потому что тайный стыд — он половинчатый. А когда при
Предательница (часть седьмая)