вниз, к бедру, оценивая плавный, соблазнительный переход.
Потом вернулась вверх, скользя по боковой округлости, пальцы проводили плавные линии, изучая каждую впадинку, плавно проводя по божественным линиям, которые вели в соблазнительную тайну узкой полоски бикини.
— Вот видишь? — он снова поднял телефон, но теперь другой рукой, и щёлкнул кадр, запечатлев свою грубую ладонь, на её безупречной, гладкой коже.
— Для понимания масштаба. Чтобы все видели, какой это шедевр. Это же искусство, Ликусичка. Композиция требует. Нужно показать... контраст. Нежность женской кожи и... грубость мужской руки. — Прошипел он, и его дыхание стало горячим и прерывистым. — Совершенство формы и... моя рабочая рука. Понимаешь? — Он надавил чуть сильнее, вминая ткань и плоть воедино. — Идеальное сочетание. Гармония.
Ещё кадр. Затвор щёлкнул снова, фиксируя этот похабный, унизительный жест. А его тяжёлые пальцы продолжали лежать на её коже, будто клеймо.
— Димон, дорогой, мне кажется, тебе пора. К врачу. Со своими... гиперактивными «контрольными группами». Это, знаешь ли, выглядит... ненормально. Навязчивая идея. Требует медицинского вмешательства. Я даже знакомого психиатра могу порекомендовать.
Она произнесла это с такой скучающей усталостью и высокомерным прищуром, будто обсуждала не его наглые руки, сжимающие её попку, а плохо приготовленный коктейль на светском рауте, где ей смертельно наскучили все гости.
Это было поведение женщины, которая прекрасно знает себе цену, свою социальную нишу и свой вес в мире, где правят вкус и деньги. И которая сейчас, в виде исключения, из любопытства или скуки, снизошла до рискованной, немного вульгарной игры с наглым, но забавным юнцом.
Димон фыркнул, но в его узких, прищуренных от солнца глазах, мелькнуло неподдельное уважение. Она не ломалась, не закатывала истерик с воплями «отойди, мерзавец!».
Не заливалась девичьим румянцем до корней волос.
Она стояла, выгнувшись, с его рукой на своей заднице, и парировала его откровенную похабность своим отточенным, ядовитым язычком, сохраняя лицо и последние иллюзии, что контроль всё ещё в её руках. Она была достойным противником. И это лишь разжигало его аппетит.
— Это, блядь, и есть самая что ни на есть норма, королева, — парировал он.
Наконец, он убрал руку. Но только для того, чтобы снова поднять телефон, схватив его уже обеими руками. И начать щёлкать с новой, лихорадочной, ненасытной скоростью.
Он ловил её в самые неожиданные, пикантные ракурсы, пока она, ошеломлённая, пыталась прийти в себя, отдышаться и осознать, что всё закончилось. Он снимал её растерянное лицо, полузакрытые глаза и всё ещё приоткрытые в беззвучном выдохе губы.
— Просто ты слишком давно не общалась с настоящими ценителями, — продолжал он, приседая, чтобы поймать очередной, убийственный кадр. — Одни подкаблучники и офисный планктон вокруг. Они тебя в стеклянной витрине держали, как фарфоровую куклу. — Он встал, прошёл вокруг неё, щёлкая. — А я... я ценитель широкого профиля. Понимаю толк в настоящем, сочном товаре. Так, стой, не двигайся, почти готово.
***
Пацаны, кучковавшиеся чуть поодаль, давились от смеха, прикрывая рты ладонями и сгибаясь пополам, чтобы не выдать себя громким, рвущим глотку хохотом. Их тела сотрясались от беззвучных, судорожных конвульсий.
Это был театр абсурда, где они были благодарной, алчной публикой, а на сцене разыгрывалась трагикомедия, которую они понимали куда лучше, чем главная героиня. Отовсюду сыпались шипящие, пропитанные злобным восторгом комментарии.
— Бляяя, вы только посмотрите, — хрипел Паша, его пухлое, обычно глуповатое лицо было красным от натуги и перехваченного смеха. — Она же, сука, вообще не врубается, в натуре! В упор! Думает, это у них такой изысканный, экстремальный, взрослый флирт! Что она крутая мамка, которая всех порвёт своей раскрепощённостью!
— Дура, блядь, конченая, мать её так, — всхлипывал Сергей, вытирая мокрые
О том, как могло бы быть, если бы было так, как хотелось бы