Он помолчал, давая пальцу завершить ещё один круг по её коже. Потом кивнул куда-то за спины валявшихся пацанов, в сторону тёмной полосы леса, что начиналась за огромными, поросшими мхом валунами.
— Но знаешь, я тут недавно одно местечко открыл, вон за теми валунами. Вид оттуда — он присвистнул тихо, с наигранным восторгом, — просто пиздец какой, глаза на лоб лезут. На всё море, до самого горизонта. И тишина... Ни души. Не то, что тут, всё на виду, как голые раки в аквариуме.
Лика повернула к нему голову. Её взгляд был слегка затуманен. В нём плавали остатки хмеля, растворяясь в сладкой, приятной истоме, накрывшей её после развратных съёмок с Димоном.
— Местечко? — она протянула это слово, играя им на языке, как конфеткой. — Звучит интригующе. Ты у нас, оказывается, не только фотограф-провокатор, но и первооткрыватель потаённых бухт. Искатель новых миров.
— А то, — он ухмыльнулся, и его улыбка была ослепительно-белой на фоне загорелого, обветренного лица. — Искатель — это мягко сказано. Там совсем другое. Тихо так, уединённо, сосны старые такие, корявые. Красота неописуемая.
Он придвинулся чуть ближе.
— И я тебе кое-что хотел показать. И сказать. Без этой шумной толпы, без этих дурацких рож. С глазу на глаз. По-честному. Без прикрас. Ты же не боишься честности?
Она подняла бровь, кокетливо склонив голову набок.
— Ой, Димон, — сказала она с игривой, натянутой сладостью, — а что там такого секретного-то? Сокровенного? Признаешься, наконец, в пламенной любви? Или покажешь, где пиратский клад зарыл? Золото червонное, самоцветы? А то я, знаешь ли, к драгоценностям неравнодушна.
— Может, и то, и другое, а может, третье, про которое ты и не догадываешься, — парировал он, не меняя позы.
Лёгкая, игривая ухмылка всё ещё играла на его губах, как хорошо заученная роль. Но его глаза были непроницаемы и холодны, как у карточного игрока, который уже видит свою выигрышную комбинацию и теперь идёт ва-банк.
— Просто пойдём, посмотришь. Обещаю, не пожалеешь. Вид и правда пиздец какой. Солнце сейчас как раз в ту сторону пойдёт. Будет огонь. Картинка, бля, на всю жизнь.
— Опять на «пиздец какой» ведёшь? — она фыркнула, подражая его грубоватому жаргону, но не отказалась сразу, её губы непроизвольно растянулись в улыбке. — А не опасно, Колумб? Вдруг ты там меня в рабство продашь бедуинам? Или, того хуже, стихи начнёшь читать? Есенина, например? — Она прикрыла глаза, изобразив сладостный ужас, и продекламировала с пародийным пафосом: — «Клён ты мой опавший, клён заледенелый»? Я от этого млею, предупреждаю.
Она пыталась шутить, вернуть всё в поле привычного для неё светского флирта, где она задавала тон. Но её шутка повисла в знойном воздухе хрупкой, стеклянной безделушкой.
— Да ну, какие нахуй стихи! Брось! — он рассмеялся, но его смех был немного напряжённым. — Какие бедуины, о чём ты! Честное пацанское, просто красиво.
Он наклонился к ней, опустив голос до конфиденциального шёпота, который, однако, был слышен в мёртвой тишине, наступившей среди пацанов.
— Хочу тебя там, на фоне сосен снять. Последний кадр. Идеальный. Чтобы никто не мешал, не глазел, как на выставке. Чтобы мы одни были. И поговорить хоть нормально можно, без этих ушей. — Он кивнул в сторону остальных парней с лёгкой, но отчётливой презрительностью. — Устал я от их тупых рож. Давай, смотаемся ненадолго. На полчасика. Освежимся.
— Ой, опять фотосессия? — она закатила глаза с преувеличенной, деланной усталостью. — Я уже вся заснятая, как голливудская звезда после скандального папарацци-трипа. Хоть в «Инстаграм» выкладывай, хоть на аукционе
Фетишист Валера