слегка надавливая на вход во влагалище, проверяя, насколько мышцы способны расслабиться. Нежная плоть у всех быстро розовела, набухала, становилась скользкой уже не только от масла. Некоторые девочки уже не сдерживали стоны — тихие, прерывистые, полные стыда и возбуждения.
Стася лежала, широко раздвинув ноги, и тяжело дышала, когда его толстый палец медленно водил по её гладкой киске, то прижимаясь к клитору, то скользя вниз и слегка раздвигая вход. Её бёдра дрожали, а пальцы судорожно сжимали край мата.
Катя, самая пухленькая, не смогла сдержать громкий стон, когда он двумя пальцами обхватил её набухшие губы и начал мягко, но настойчиво массировать их, заставляя клитор выпирать наружу.
Оля уже тихо плакала от переизбытка ощущений — стыда, возбуждения и странного, почти болезненного удовольствия.
Когда Палыч закончил с последней девочкой, все двенадцать лежали на матах обмякшие, тяжело дышащие, с широко раздвинутыми ногами. Их письки были ярко-розовыми, сильно набухшими, блестящими от масла и собственной влаги. По внутренним сторонам бёдер у многих стекали тонкие прозрачные дорожки.
Палыч медленно поднялся, вытер руки ветошью и посмотрел на них сверху вниз.
— Вот теперь вы готовы, — сказал он тихо, но веско. — Теперь вы знаете настоящее цену своего тела. И в следующий раз на площадке вы будете помнить этот массаж. Будете помнить, как лежали здесь голые, с раздвинутыми ногами, пока я работал с вашими кисками. И будете играть так, чтобы больше никогда не оказаться здесь в таком виде… или, наоборот, чтобы оказаться здесь снова. Всё зависит от вас.
Он повернулся и пошёл к выходу из зала, оставив двенадцать голых, блестящих от масла, измождённых и окончательно сломленных его волей девчонок лежать на матах в полумраке.
Они лежали долго, не в силах пошевелиться, чувствуя, как между ног пульсирует жаркое, мокрое, стыдное возбуждение, а в головах всё окончательно перемешалось.
Раздевалка встретила их влажной, тяжёлой прохладой и тишиной, которая казалась почти оглушительной после всего, что произошло в зале. Воздух был густым от запаха массажного масла, дешёвого геля для душа и чего-то ещё — того самого, солоновато-сладкого аромата возбуждённых юных тел. Девочки двигались медленно, будто в полусне: голые, блестящие от остатков масла, с покрасневшей кожей и всё ещё дрожащими ногами.
Стася рухнула на узкую деревянную скамью первой. Она села широко, бесстыдно расставив ноги, даже не думая прикрыться. Её гладко бритая киска всё ещё была заметно припухшей и блестела — не только от масла. Она тяжело дышала, глядя в одну точку перед собой.
— Блядь… — выдохнула она низко, почти стоном. — Я так хотела, чтобы он не остановился. Чтобы он просто выебал меня прямо там, на этих гребаных матах… перед всеми вами. Когда он втирал масло мне между губ и прижимал палец к клитору, я уже была готова раздвинуть ноги ещё шире и умолять его засунуть в меня свой толстый член. У меня до сих пор всё внутри пульсирует и горит, как будто он меня уже трахнул.
Она прижала ладони к раскрасневшемуся лицу, и её плечи мелко задрожали. Оля, сидевшая рядом, замерла с полотенцем в руках, глядя на подругу с испуганным, но понимающим выражением.
Стася резко отняла руки и посмотрела на девчонок лихорадочным, почти безумным взглядом.
— Вы видели его глаза? Он смотрел на наши голые письки так, будто хотел сожрать. Когда он раздвигал мне губы и массировал клитор круговыми движениями, я чувствовала, как у меня течёт прямо по мату. Мне было уже похуй на стыд. Мне хотелось, чтобы он бросил этот «массаж», поставил меня раком и выебал по-настоящему, чтобы все слышали, как я кричу.
Мой университет продолжение