твои «простые» идеи безответственны! Мы не подростки, у нас есть обязанности, карьера...
— Вот! — он торжествующе ткнул пальцем в воздух. — Карьера! Твоя карьера! Ты живёшь ради неё! А я — я просто помеха в твоём великом восхождении к вершинам Министерства!
Это был старый, избитый аргумент. Но сегодня он прозвучал как последний гвоздь.
— Это не правда, — сказала я тихо. Но внутри что-то надломилось. Окончательно. — Я живу ради нас. Жила. Но ты... ты больше не веришь в «нас», да? Ты веришь только в то, что я тебя недооцениваю. Презираю. Считаю глупым.
Он замолчал. Глаза его, ярко-голубые, смотрели на меня с мучительной смесью любви и ненависти. Он любил меня. Наверное. Но его любовь душила нас обоих. Она была ревнивой, подозрительной, вечно жаждущей доказательств, которых я не могла дать — потому что никакие доказательства не могли исцелить его комплекс неполноценности, раздутый до чудовищных размеров.
— А как же иначе? — наконец произнёс он, и голос его сломался. — Ты проводишь вечера за документами. Ты говоришь с коллегами о вещах, которых я не понимаю. Ты... ты сияешь, когда говоришь о работе. А когда говоришь со мной... твой взгляд тускнеет.
Это была неправда. Нет, это была его правда. Искажённая линзой его собственных страхов.
— Я устала, Рон, — сказала я. И в моём голосе, видимо, прозвучало что-то такое, что он даже отшатнулся. — Устала оправдываться. Устала доказывать. Устала ходить по этому минному полю, где каждый мой шаг, каждое слово, каждый взгляд может оказаться ошибкой в твоих глазах.
Он смотрел на меня, и я видела, как страх мелькнул в его глазах. Страх потерять. Но было уже поздно.
— Что... что ты хочешь сказать? — пробормотал он.
— Я хочу сказать, что больше не могу, — слова вырывались сами, тихие, но неумолимые. — Я не могу жить с человеком, который видит во мне не жену, а вечного экзаменатора. Не могу дышать в этой атмосфере вечных подозрений. Ты ревнуешь меня к моей работе, к моим друзьям, к моим мыслям, Рон! К моим собственным мыслям!
— Я не... — начал он, но я перебила.
— Ты ревнуешь! Когда мы в прошлом месяце ужинали с Гарри, и ты весь вечер сидел насупленный, потому что я и Гарри заговорили о реформе законодательства! Ты думал, мы флиртуем?
Он покраснел. От стыда или злости — я не знала.
— Я просто... ты с ним говоришь иначе. Увлечённее.
— Потому что он понимает, о чём я! — выкрикнула я, наконец сорвавшись. — Потому что он не смотрит на меня, как на предательницу, когда я говорю о том, что меня волнует! Я не могу больше извиняться за свой интеллект, Рон! Не могу притворяться менее умной, менее амбициозной, чем я есть! Это убивает меня!
Тишина повисла в комнате, тяжёлая и густая. Рон стоял, опустив голову. Его плечи ссутулились.
— Значит, это правда, — прошептал он. — Я тебе не пара. Я всегда это знал.
В этих словах не было вызова. Была лишь горькая, беспросветная капитуляция. И это было хуже всего. Он не боролся. Он просто признавал своё поражение в войне, которую сам же для себя и придумал.
— Не в том смысле, в каком ты думаешь, — устало сказала я. — Мы просто... разные. И мы делаем друг друга несчастными. И я больше не верю, что это можно исправить.
Он поднял на меня глаза.
— Значит... конец?
Я кивнула. Сделать это было невыносимо больно, но под этой болью было странное, ледяное облегчение. Как будто я наконец вынула занозу, которая гноилась годами.
Интересный сосед