стал спорить. Не стал кричать. Он просто развернулся и вышел из комнаты. Я пошла на кухню, чтобы выпить воды. Через минуту я услышала, как в камине взметнулось пламя, когда он ушел.
Я вернулась в пустую гостиную и замерла, глядя на треснувшую фотографию. Потом медленно подошла, взяла её в руки. Стекло хрустнуло под пальцами, окончательно рассыпаясь. Я вынула фотографию, разорвала её пополам по линии той самой трещины. Свою половину положила на стол. Его — оставила рядом.
Так начался распад.
***
Совиная почта принесла известие из Норы на следующий день. Не письмо от Молли — просто короткая записка от Артура, написанная деловым, сухим тоном, которого я никогда от него не слышала. Они ожидают меня в воскресенье в пять.
Я не хотела пользоваться камином, потому трансгрессировала на край участка. Дорога в Нору казалась долгой. Каждый шаг по знакомой тропинке отдавался тяжестью в груди. Дом казался теперь чужим, его стены враждебно выпирали из земли.
Молли открыла дверь сама. Она не улыбалась. Просто отступила, пропуская меня внутрь.
Кухня пахла так же — корицей, яблочным пирогом и сушёными травами. Но уют этот был теперь для меня закрыт. Как книга на незнакомом языке.
— Садись, Гермиона, — сказала Молли, не глядя на меня. Она хлопотала у печи, её спина была напряжённой прямой линией.
Я села. Стол передо мной был пуст. Ни чая, ни печенья. Просто полированное дерево.
— Рон рассказал, — начала Молли, всё ещё стоя ко мне спиной. Голос её дрожал, но не от слёз. От сдержанной ярости. — Он сказал, что ты бросаешь его.
— Это было взаимное решение, — попыталась я объяснить, но Молли резко обернулась.
— Взаимное? — её глаза, обычно такие тёплые, сверкали холодным огнём. — Мой мальчик разбит в пух и прах, Гермиона! Он не ест, не спит! Он говорит, что ты считаешь его глупым, недостойным тебя! И ты называешь это взаимным решением?
Я чувствовала, как по спине ползут предательские мурашки. Но слёзы не приходили. Только та же ледяная пустота.
— Молли, вы не всё понимаете. Наш брак... он давно был несчастливым. Рон... он постоянно ревновал, сомневался во всём...
— Ревновал? — Молли фыркнула. — К чему ему ревновать? Он отдал тебе всё! Своё сердце, свою жизнь! А ты... ты всегда смотрела на него свысока. Всегда. С самого начала.
Это было ударом ниже пояса. Она просто говорила его словами. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Разве она не видела? Разве она не замечала, как её собственный сын изводил себя и меня своими страхами?
— Я любила его, — прошептала я. — Но любить недостаточно, когда...
— Когда что? — Молли наклонилась ко мне через стол. Её лицо было искажено гневом. — Когда ты решила, что он недостаточно хорош для тебя? Для великой Гермионы Грейнджер? Той, которая всегда всё знает лучше?
— Это несправедливо, — вырвалось у меня. Голос сорвался. — Вы не знаете, каково это — жить с человеком, который в каждом твоём взгляде ищет подтверждение своей неполноценности!
— А ты искала способы эту неполноценность исправить? — Молли выпрямилась, сложив руки на груди. — Или ты просто сдалась?
— Нельзя исправить другого человека. Человек может измениться только сам, если сильно этого хочет.
Молли всплеснула руками:
— Рон не идеален, я знаю! Он вспыльчивый, упрямый! Но он добрый! И преданный! И он любил тебя! А ты... ты просто выбросила его, как старую мантию!
Больше я не могла слушать. Я встала, и стул с громким скрипом отъехал назад.
— Мне жаль, что вы так думаете, — сказала я, и каждое слово давалось с огромным
Как я развлекалась со своей попопй