прекрасных, но ещё не распустившихся бутона, стояли её дочери.
Зинаида, старшая, была высока и стройна, как тополь. Её красота была классической и чуть холодной: идеально ровные черты, гладко зачёсанные тёмно-русые волосы, собранные в тяжёлую косу, и серые, внимательные глаза, в которых светился острый ум и лёгкая насмешка. В её сдержанности чувствовалась материнская выучка.
Машенька, моя ровесница, была её полной противоположностью. Пышные, медного отлива кудри выбивались из-под простой ленты, лицо с живым румянцем на круглых щеках всё играло выражениями. Карие глаза искрились озорством, а когда она улыбалась — а улыбалась она часто — на щеках появлялись прелестные, неглубокие ямочки. В её движениях была милая, птичья резвость.
Желая показать себя галантным, я, поднявшись на террасу, приблизился к Амалии Николаевне. Она протянула руку — узкую, с длинными пальцами, с одним лишь золотым обручальным кольцом. Охваченный внезапным порывом робкого восторга, я не просто склонился к её руке, но и опустился на одно колено, чувствуя, как жар заливает мои щёки.
— Так вот ты какой, Алёша, — прозвучал над головой её голос, низкий, бархатный, с лёгким, едва уловимым акцентом, выдавшим её остзейское происхождение. — Давненько мы тебя не видели. Как ты вырос! Правда, девочки? Какой высокий и стройный. Ну, проходи в дом, приведи себя в порядок.
Мне отвели комнату в мансарде — светлую, с покатым потолком и огромным полукруглым окном, из которого открывался вид на старый, запущенный сад и пруд. Было спартански просто: железная кровать с пуховой периной, дубовый шкаф, комод с мраморной столешницей, умывальник с кувшином и фаянсовым тазом. Но чистота и запах свежего сена, доносившийся из открытого окна, делали её уютной.
За ужином в столовой с тёмным дубовым гарнитуром и портретами предков в золочёных рамах на стенах я, краснея и путаясь в словах, отвечал на расспросы об учебе, увлечениях, о жизни в столице, о родственниках и общих знакомых. Окруженный таким пристальным женским вниманием я смущался и временами отвечал невпопад, чем веселил девочек и вызывал улыбку на лице Амалии Николаевны.
Ах, какая чарующая была эта улыбка! Тридцатишестилетняя дама была чрезвычайно хороша собой. Потом я узнал, что все офицеры полка её мужа, в том числе и женатые были тайно в неё влюблены. И только авторитет полкового командира не позволял им открыто волочится за прекрасной полковничихой. В присутствии такой красавицы потерял бы голову любой бравый вояка, не то, что безусый школяр. Вот я и краснел, и бледнел, отвечая на самые простые вопросы моей обворожительной тётушки.
...А ночью мне приснился сон. Я стоял не в светлой столовой, а в огромном, сумрачном зале, больше похожем на тронный. Сквозь высокие стрельчатые окна лился неясный, мистический свет. И на возвышении, в резном кресле, похожем на трон, восседала она — Амалия Николаевна. Но не в лавандовом платье, а в тяжёлых, парчовых одеждах, отливавших багрянцем и золотом. На её гладко зачёсанных волосах лежала легкая диадема. В руке — не веер, а небольшой, изящный скипетр. Лицо её было прекрасно и совершенно неподвижно, как у иконы. И я... я стоял на коленях на холодном каменном полу, одетый в простую грубую рубаху. Я не был племянником или гостем. Я был холопом. Рабом. И это ощущение не было унизительным — оно было исполненным странного, экстатического покоя и предназначения. Я склонился, коснулся лбом плиты у подножия её трона, чувствуя на затылке тяжесть её властного, одобряющего взгляда. И в этой абсолютной, добровольной покорности была какая-то высшая правда и сладость.
Я проснулся с бьющимся сердцем, в поту. Первые лучи летнего солнца уже золотили пол. Видение было так ярко,
Послушница